Но Алли оказалась проворнее. Изогнувшись, движением бедер она сбросила шелестящий хлопок своего платьица и вновь откинулась на песок. Сияющее чудо ее тела — блестящее, золотистое, распростертое во всю свою длину и предлагающее свою незапятнанную невинность ему — только ему — на секунду ослепило его. И вдруг всякое беспокойство, вся боль и страх, владевшие им с того момента, как они встретились, покинули его. Он должен тоже обнажиться, быть голым, как она, — первый мужчина и первая женщина в первом саду до того, как время начало свой отсчет. Отбрасывая одежду, он обручал свое тело и душу с ее душой и телом во всей чистоте любви, познавал ее такой, как она есть, и провозглашал своей. Последние слова его были:

— Приди домой, любимая, приди домой.

В постели обрели они свой дом. Совершенно одни в теплой, что-то тихо нашептывающей темноте, где души могут быть также обнажены, как и тела, они разделили наконец сладость полного познания друг друга. Он нежно укачивал ее длинное стройное тело русалки, распутывая пряди длинных шелковистых волос, и успокаивал беспокойное биение ее сердца.

— О, Роберт, — рыдала она на его груди. — Такой человек — как ты, и такая, как я…

— Алли, любимая, — шептал он ей в ответ, — во всем мире… во всем мире нет другой такой как ты.

Радость ее росла вместе с распиравшим желанием поделиться заветной тайной.

— Я первая увидела тебя! — ликовала она, и было что-то забавное в том, что это детское хвастовство исторгалось из женского тела, чью глубокую, неутолимую страсть он едва только начал познавать и удовлетворять которую ему еще только предстояло научиться.

— В кафе! Я тогда увидела тебя, и я… — И она внезапно смолкла. Сейчас было не время открывать ему, что она имела на него виды давным-давно.

Но ему, опьяневшему от счастья, до этого не было дела.

— Ты что? — насмешливо толкнул он ее. — Ты увидела меня и влюбилась — ну скажи, Алли!

Она смущенно помолчала, затем чуть заметно кивнула и зарылась лицом в его грудь.

— Я хотела тебя! — исповедовалась она, голос ее звучал глухо, а дыхание согревало его кожу. Восхищенный, он засмеялся.

— Позволь сказать тебе, милая, ты и вполовину не хотела меня так, как я тебя хотел. С тех пор, как увидел!

Словно не веря, он провел пытливой рукой по мягким косточкам ее ключиц, глубокой гладкой ложбинке спины, по нежным выпуклостям ягодиц. Тело ее тут же откликнулось на прикосновение; она прижалась к нему крепче и подставила губы. Поцелуи стали более требовательными и в то же время утоляющими — вечный парадокс плотских желаний — чем больше удовлетворение, тем больше жажда, больше возбуждение, больше, больше, больше…

Левой рукой найдя ее грудь, он протянул правую и стал ласкать гладкие полушария ее ягодиц; проникая между ног, пальцы играли по гладкой как шелк кожице и чертили озорные круги у устья ее пещерки, то прикасаясь, то убегая в древнем, как мир, танце вожделения. У нее мгновенно убыстрилось дыхание. Он чувствовал, как от его прикосновений она увлажняется, чувствовал, как сердце ее колотится быстрее у его груди, как поцелуи из легкого дождика превращаются в страстный шторм.

С неведомой радостью он начинал узнавать не только то, что ей доставляет удовольствие и возбуждает, но и ее темп, ее ритм, значение каждого ее вздоха. Узнавала и она — ответные ласки перестали быть ласками новичка, это были ласки жаждущего, любящего партнера. Она приникала к нему, все сильнее и сильнее возбуждаясь, одна рука впилась в его плечо, другая путешествовала по его телу вниз, большой палец чуть задержался, чтобы помучить его сосок сладостной пыткой, затем двинулся к сверхчувствительному участку между бедер и оттуда к курчавому треугольнику волос, где он ожидал ее уже во всеоружии.

— О-о-о-о…

Издав вздох глубочайшей радости, управляя собой и каждым своим движением, он перекатил ее на спину и, склонившись над нею, умело соразмерил ее сексуальный ритм со своим.

Вскоре она качала кричать, и крики, горловые, утробные, шли из самой глубины ее естества:

— Роберт! Пожалуйста! О, Роберт, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Ну, пожалуйста!

Осторожно, потому что она была внове для него, он вошел в нее, еще раз испытав всю власть завоевателя, усиленную теперь сладостной данью любви, которой всегда вознаграждают долгожданного освободителя.

Потом они спали, как долго, Роберт не мог сказать. Вдруг она резко проснулась и вся напряглась в его руках.

— Роберт, который час?

— Ах ты, Господи, не знаю!

— Который час?

Она уже соскочила с постели, нащупывая выключатель и одновременно пытаясь собрать разбросанную одежду.

— Алли, в чем дело?

— Мой отец! — задыхаясь, произнесла она, бросая взгляд на свои часы. — Посмотри на время! — Она лихорадочно хватала свою одежду, разбросанную по полу в таком виде, словно здесь было ожесточенное побоище. — Он убил бы меня, если б узнал… если б только подумал…

— Ну, ну, ну! — Роберт скатился с кровати. — Успокойся, Алли, успокойся! Откуда ему знать! Ну подумай, милая, — кто может сказать ему? А вот если ты так понесешься домой — он сразу поймет, что-то случилось, только увидит тебя! Нам надо подумать.

Он нахмурился. Забавляясь его свирепым видом, девушка начала собираться.

— Послушай, — продолжал он. — Что, если так? Почему бы тебе не явиться домой как обычно и не объяснить, что тебя задержали. Скажешь, что у нас было невпроворот работы, а потом я попросил тебя сделать мне что-нибудь поесть, поскольку Джоан и Клер в отъезде. — Он взглянул на часы, стоящие на столике. — Да и не так поздно, всего восемь.