Окинув строгим взглядом вошедшую Мегги, Сабина заявила, что девушке пора замуж, и обещала заняться этим делом в ближайшую субботу, повергнув гостью в холодный пот.

Прежде всего, она приказала обращаться к себе не иначе, как Сабина, а ее зразу перекрестила в Маргерон, заявив, что это имя нынче имеет большой успех.

Новоокрещенная Маргерон не возражала. Не встретив никакого сопротивления со стороны племянницы, Сабина взялась за Мегги основательно, составив список вечеров и приемов.

Посетив пару из них, Мегги сослалась на то, что некрофилией не страдает, а женихи вряд ли доживут до свадебной церемонии. И от будущего веселой и богатой вдовы отказалась. Сабина огорчилась, но, заметив, что знает по себе, какая тяжелая ноша — вдовство, разрешила Мегги проводить время, как ей вздумается.

Однажды Сабина, разомлев после массажа, сделанного Гордоном, сидела в уютном кресле, читая какой-то непролазно скучный для неё роман, подняла голову и спросила, знает ли та, кто ее мать.

У девушки отвисла челюсть.

— Я тоже не знаю, — спокойно заявила Сабина, — но зато знаю одного человека, который это может узнать.

И на следующий день пригласила своего поверенного. Они долго разговаривали при закрытых дверях. После его ухода старая леди заявила, что есть некие письма леди Хелен, но оговорен срок их получения Маргерон: спустя полгода после совершеннолетия. Этот срок истекал через неделю.

Мегги же, в свете последних событий, не была уверена в своем желании добиться правды. Каждый день она ходила к заброшенному пруду в старом парке кормить голубей. Сидя на трухлявой скамейке, девушка старательно нанизывала факты один за другим, пытаясь соединить в одну цепь, но тщетно. То, что могло реально объяснить происходящее, казалось или видениями или полным бредом.

Тем временем, Сабина развернула какую-то таинственную деятельность. Ей постоянно приносили маленькие записочки, и она писала краткие ответы, частично на бумаге “а-ля роуз”, что во времена ее молодости считалось высшим шиком.

Мегги во всю эту суету никто не посвящал, но она не была одинока: тетя, прежде чем углубиться в свою сверхсекретную деятельность, предварительно организовала Мегги небольшое общество из горничной Алисы, Шарлоты — девицы на выданье и одного адвоката, считавшегося ее официальным ухажером. За обедом они обменивались сплетнями, а вечером дворецкий Гордон рассказывал Мегги о многочисленных похождениях тетушки Сабины. Мирный уклад нарушала одна экстраординарная личность — граф Обрей, который появлялся в доме тетушки, когда ему вздумается, но с завидным постоянством. Впрочем, его компания была столь интересна, что никто не обращал внимание на его своеволие. Злословие графа Обрея было столь тонко и остроумно, что приравнивалось к комплиментам.

Однажды, явившись к утреннему чаю, граф принес кучу бумажного хлама, отвоеванного с помощью небольшой суммы денег у дворника.

— Здесь есть прелюбопытнейшие вещицы, — заявил он Мегги. — Займитесь ими на досуге, Маргерон, и вы отыщете там немало интересного.

Копаться в старых бумагах не входило в ближайшие планы Мегги, и она начала компанию по спасению восхитительного клубничного варенья, бесцеремонно поглощаемого графом.

Обрею было около сорока, но он настаивал на тридцати с хвостиком, причем уже много лет подряд, как шутила тетушка Сабина. Она считала его жемчужиной своей коллекции чудаков. Граф тщательно следил за своей внешностью, сделав это своеобразным культом. Тяжелый аромат духов мешался с запахом краски для волос, что ставило под сомнение чрезмерно насыщенный цвет его волос, а также усов и бородки клинышком.

Граф был ужасно обидчив, а одним из любимых развлечений Сабины было подшучивание над беднягой, поскольку только ей это сходило с рук. Идеи тетушки, по мнению Мегги, были детскими выходками. Последней новинкой была сажа в перчатках графа, в результате он дулся на тетушку до вечернего чая, и, когда почти смягченный видом шоколадного пирожного, он взял чашечку ароматного напитка, дворецкий Гордон незаметно сунул туда муху. Заметив нечистоплотное чудовище в предмете своего наслаждения, граф издал вопль, и только яблочный пирог смог спасти его от смерти. Дворецкий остался недоволен таким исходом и пожалел, что вместо мухи он не положил в чашку скорпиона, увидев, как тетушка Сабина утешает «душку-графа» новыми пирожными, собственноручно наливая ему чай.

«Совсем впали в детство», — мысленно жалела тетушку и дворецкого Мегги, жалеть графа как-то не хотелось. Что-то в нем было такое… ненастоящее и пугающее.

Так вот, граф, покончив с вареньем, без зазрения совести выпил кофе Мегги и уже добирался до печенья, как вдруг заметил ее погремушку, лежавшую на комоде. Его лицо отразило необъяснимый ужас и отвращение.

— Что? Что это такое? — прерывающимся от возмущения голосом спросил он.

— Погремушка, — спокойно объяснила Мегги, — была подарена моей матерью, леди Хелен.

Она была заинтригована необычным поведением графа.

При словах «леди Хелен» он непочтительно фыркнул.

— Я не понимаю, что смешного можно найти в имени моей покойной матери? — с возмущением спросила Мегги.

— Вы правы, смешного в этом очень мало. Каминные щипцы, хлыст и подвал с крысами… — граф взглянул на побледневшую девушку не без удовольствия. — Вот, какова картина материнской нежности… Вы не согласны? Конечно, я забыл упомянуть о ящике, не более просторном, чем гроб… Вас запирали там…