Проснувшийся и сразу протрезвевший Лекёр осеняет себя крестным знамением, а следом за ним и некоторые рабочие.

– Чтобы получить хорошие кости, – говорит доктор Туре, – чтобы их как следует отделить от прочего и делать с ними то, что требуется, их надо сварить.

– Сварить труп? – недоумевает Жан-Батист.

– Это совершенно обычная процедура, – успокаивает его Гильотен. – В ней нет ничего непотребного. Вам нужно поговорить с пономарем. Люди такого рода владеют этим особым искусством.

В другом гробу, поднятом на поверхность, лежат вперемешку совсем голые кости, так что если его поднять и потрясти, он будет звенеть, как детская погремушка. Зато следующий, не считая горсти пыли, совершенно пустой.

– По крайней мере, – говорит Гильотен, обведя взглядом компанию, – одному удалось удрать. Факт, вселяющий надежду.

По-видимому, своими последними словами доктор хотел разрядить обстановку, но рабочие смотрят на него с каменным выражением лица, и только Лекёр, мужественно сохраняя хорошие манеры, ухитряется улыбнуться в ответ.

Возникает новая система, новый порядок работ. Остатки гробов сжигаются на костре, и в его пламени можно порой заметить жутковато-причудливые оттенки. Трупы же, все еще упрямо скрепленные связками и жилами, отправляются в склепы галерей, где, начиная с середины дня, Манетти с одним из помощников-горняков складывает их в тачку и катит к тому месту, где установлен котел, медный чан, которым пользуются вот уже сотню лет, дабы завершить дело, начатое кладбищенской землей. Чан был вытащен на свет божий после долгого простоя в углу кладбища.

Поначалу в действиях тех, кто в яме, и тех, кто вскрывает гробы наверху, ощущается напряжение, все они явно приготовились к чему-то ужасному, к чему-то, что вот-вот обретет свободу и неожиданно посмотрит на них из деревянного ящика. Вместе с бутылкой коньяка по рукам ходит и банка с табаком. Слава богу, этого достаточно, чтобы шахтеры продолжали свое дело. И к концу дня, когда при свете костра наверх поднимается последний гроб, всё, как ни странно, кажется терпимым, словно работа, несмотря на некоторые особенности, – это, в конце концов, просто работа. То, на что мы идем ради возможного вознаграждения. То, что делаем по известной причине: человеческую неугомонность должно запрячь и направить к определенной цели, иначе она пожрет самое себя.

Жан-Батист ужинает с Моннарами. Нельзя же избегать их вечно. Сидит рядом с ними – с мадам и месье – и, набив рот, жует мясо с красной фасолью. Небольшой огонь в камине горит веселее обычного: инженер организовал доставку дров из большого кладбищенского запаса. Язычки пламени дрожат на полированной поверхности фортепьянной ножки. Отсутствие Зигетты не обсуждается, хотя ее мать временами посматривает на незанятый стул и на выложенный, но не использованный столовый прибор.

Перескакивая с темы на тему, они уже подробно обсудили погоду, достоинства мяса, повышение цен на фасоль, и теперь каждый углубился в свои мысли, не переставая при этом упорно жевать, как вдруг мадам Моннар, прочистив горло, спрашивает:

– Правда ли, месье, то, что говорит Мари о скандальной надписи на стене кладбища?

– Мари, мадам? Не знал, что она умеет читать.

– Она не могла бы прочесть свое имя, месье, – говорит месье Моннар, – но у нее есть уши. И слух у нее лучше, чем у совы.

И сразу же – непрошеный и яркий – в воображении инженера возникает образ Мари с мохнатыми ушками, сидящей на суку под луной.

– Ей так сказали, месье, – объясняет мадам. – Она узнала от людей.

– И эта надпись не единственная, – продолжает месье Моннар. – Ко мне в лавку заходил сегодня месье Гобель и сообщил, что видел нечто подобное на стене против Биржи.

– Вероятно, их сотни, – говорит мадам Моннар. – Может такое быть, чтобы сотни?

– А во второй надписи, – спрашивает Жан-Батист, подняв вверх вилку, – той, что у Биржи, упоминается то же имя?

– Кайло, – отвечает месье Моннар, вонзив свою вилку в последний кусочек говядины на тарелке. – И всяческие угрозы в адрес короля и министров. Моя жена очень взволнована, месье.

– Боюсь, – говорит мадам Моннар, которая и впрямь выглядит очень взволнованной, – нас убьют прямо в постелях. Перережут горло.

– Уверен, что все это чепуха, – успокаивает ее Жан-Батист. – Не что иное, как… своего рода игра.

– Игра? Можно и так назвать, месье. Понимаю, вы хотите меня утешить. Вы очень чуткий молодой человек. Но сегодня мне приснится, как этот Кайло лезет к нам в спальню через окно. Вы придете на помощь, месье, если мы позовем? У вас есть шпага, месье?