Он встречается с Лафоссом. Январь близится к концу, а работы так и не начались, ни одна косточка еще не сдвинута с места. Он пытается объясниться, изобразить себя жертвой обстоятельств, каковой и в самом деле себя считает. Он не может начать работу без горняков, а те еще не приехали. Они приедут, приедут очень скоро, но пока не приехали. В процессе объяснений, горячих оправданий своего бездействия он вдруг понимает, что Лафосса на самом деле совершенно не волнует отсрочка в несколько недель, что он не сместит его с этого поста и даже не станет угрожать этим. Кто еще за столь короткое время согласится взяться за такую работу? Жан-Батист представляет отчет об истраченных средствах. И ему не так уж неприятно видеть, что Лафосс страдает от простуды.

Инженер делает все, что можно сделать в одиночку. Получает от Луи Горацио Буайе-Дюбуассона холстину, деревянные шесты, веревку, корабельную цепь. Договаривается с беззубым человеком по имени Дежур о поставке дров и, когда привозят первую партию, вместе с ним и его сыновьями участвует в разгрузке. Стоит только Жан-Батисту появиться на рынке, как торговцы кидаются к нему с предложениями и обещаниями, иногда шепотом предупреждая, что сосед-лоточник обыкновеннейший вор. Солома для постелей закупается в конюшнях на задах почтовой станции на Рю-оз-Ур. Она сухая и более или менее чистая. Также от Луи Горацио Буайе-Дюбуассона привозят тридцать лопат и тридцать кирок. На шахтах Валансьена рабочим не разрешается иметь собственные орудия труда. Человек со своей лопатой в руках может почувствовать себя независимым.

Пятого февраля Жан-Батист получает весточку от Лекёра: все наконец-то готово и он собирается выехать в Париж вместе с рабочими, надеясь добраться до места в течение недели. Поскольку письмо шло два дня, Жан-Батист начинает поджидать шахтеров два дня спустя, часами стоя на пересечении Рю-Сен-Дени и Рю-о-Фэр, правда, к итальянскому фонтану не приближается, дабы не стать объектом неприличных шуток местных прачек.

На улице холодно, но ясно. По утрам здорово подмораживает, но к середине дня почти тепло. Вновь и вновь он замечает одни и те же лица, следит, как на улицах зарождаются течения и небольшие приливы. Промелькнула Элоиза – удаляется от него в сторону предместья Сен-Дени. Видит он и отца Кольбера – кто же еще это может быть! – синие стекла очков и черно-зеленую сутану, свисающую с его крупной согбенной спины. Встречает Армана, который предлагает ему нанять какого-нибудь мальчишку стоять на часах, но Жан-Батист не хочет полагаться на мальчишку, сомневаясь в его способности внимательно следить за дорогой, да и незачем ему самому без дела сидеть в доме Моннаров в ожидании того, что, как ему иногда кажется, не случится вовсе.

И вот наконец около двух часов пополудни, ровно через неделю после даты на письме из Валансьена, неожиданно появляется Лекёр: со стороны реки движется фургон, а в нем Лекёр, который, завидев приятеля, в знак приветствия элегантным жестом снимает шляпу.

Всего подъезжают три открытые повозки, ворочая огромными, облепленными грязью колесами. Едва они останавливаются, сразу же собираются группки местных жителей, включая и прачек, поглазеть на приезжих. Те в свою очередь разглядывают парижан – одни широко раскрытыми, испуганными глазами увезенного из привычных мест скота, другие вообще потрясенные. С такими лицами люди Эрнана Кортеса входили в золотой город Теночтитлан. Все движение на Рю-Сен-Дени останавливается. Лошади опускают головы. Одна лошадь шумно опорожняет свое нутро, покрыв мостовую зеленоватым навозом. Лекёр слезает со скамьи в передней части первого фургона и шагает к Жан-Батисту. Они с облегчением крепко жмут друг другу руки.

– По дороге не обошлось без приключений, – говорит Лекёр. – Не то чтобы мы повстречали Цирцею или Циклопа, но все-таки пришлось повозиться. Однако мы здесь и ждем твоих распоряжений.

Для человека, путешествовавшего в компании тридцати горняков и вынужденного терпеть невзгоды морозной зимы, Лекёр на удивление опрятен и свеж. На голове небольшой каштановый парик, лицо аккуратно выбрито, на шее красивый красный шарф, а в дыхании ощущается лишь самая малость алкоголя, что вполне можно ожидать в качестве профилактического средства от любого человека, предпринявшего путешествие в мороз.

– Всех привез? – спрашивает Жан-Батист, кивая на фургоны.

– Тридцать рабочих. Специально отбирал. Уверен, они тебе подойдут.

– Я тебе очень благодарен, – говорит Жан-Батист. – Очень. Но мы должны отогнать фургоны вон на ту улицу. – Он указывает на Рю-о-Фэр. – Иначе на нас начнут кричать. Здешний народ за словом в карман не полезет.

Им хватает четырех минут. Фургоны и лошади стоят вдоль северной стены церкви. Рабочие вылезают и сбиваются в кучки, поглядывая то на Лекёра, то на Жан-Батиста, словно молча прикидывая, кто важнее, и так же молча делая выводы.

Жан-Батист отпирает дверь, ведущую на кладбище. Итак, первое испытание. Людей надо заставить войти на кладбище, место неприятное даже для такого просветленного ума, как его собственный. Может, откажутся? И что тогда? Затащить силой? Как? Острием шпаги? Но шпаги у него нет.

– Не мог бы ты пойти первым? – тихо просит он Лекёра. – К тебе они уже привыкли.

– Хорошо, – отвечает Лекёр и без колебаний проходит в дверь. Шахтеры, шаркая, тянутся следом. Когда проходит последний, Жан-Батист идет за ним, закрывает дверь и присоединяется к Лекёру.

– Как ты и предупреждал, – говорит Лекёр, – впечатление весьма сильное.

– К этому привыкаешь, – отвечает Жан-Батист. – По крайней мере, отчасти.

– Значит, нам захочется побыстрее закончить, – говорит Лекёр, пытаясь улыбнуться.

Дрова для большого костра уже несколько дней лежат наготове, сложенные в поленницу между церковью и крестом проповедника. Теперь, взяв на кухне у пономаря угольки, они разводят огонь. Дым спиралью уходит в мерзлый воздух, в самом сердце костра слышится треск, дым становится гуще, и дюжина язычков пламени начинает прорываться между поленьями. Шахтеры становятся вокруг огня, протягивая руки к теплу.