— Мои дорогие, вы все находитесь в обществе нового сотрудника журналов «Die Dame» [9] и «Berliner Illustrierte» [10] .

— Браво! — крикнула она, положив ладони ему на лицо и запечатлев на его губах звонкий поцелуй. — Гарсон, шампанского всем! Вечер только начинается!

Слушала ли она его на самом деле, немного расстроенно спрашивал себя Макс. Вынужденный зарабатывать на жизнь, он не мог полностью посвятить себя искусству в отличие от большинства своих друзей-фотографов. Если Париж стремился поддерживать марку признанной столицы высокой моды, то Берлин славился производством готовой одежды — одной из наиболее рентабельных отраслей в немецкой экономике было уже более ста лет. Около шестисот швейных ателье располагались в районе Хаусвогтейплац. После ограничений, вызванных войной, берлинские модницы снова захотели одеваться так же красиво, как и парижанки. Новые прически, макияж — все эти последние веяния интересовали даже философов и писателей. Известные художники создавали иллюстрации для журналов, актрисы становились манекенщицами и позировали для фотографов. Наводнявшие город люди искусства ставили моду в центр прогресса, а Берлин — в центр мира. Но как объяснить все это Мариетте, которая всегда слушает только вполуха? Иногда это становилось просто невыносимым. Для его сестры не было ничего святого. Она жила только эмоциями, неважно, тоска это или радость. Все мелькало, один любовник заступал на место другого. Их-то она различала?

— Тебе надо вытереться, — заявил Фердинанд, протягивая ему платок. — Она освятила тебя губной помадой. Поздравляю, старина. Никогда не сомневался в твоих способностях.

— В самом деле? — иронически улыбнулся Макс. — Помнится, ты не поверил, когда я сказал, что уезжаю в Веймар.

— Я думала, что папу тогда удар хватит, — вмешалась Мариетта. — Ты, единственный сын, уготованный к блестящей карьере дипломата, осмелился поехать в Бохаус, в эту школу прикладных искусств, о которой никто толком ничего не знал, за исключением того, что там царит авангардная теория — что-то вроде интеграции искусства в повседневную жизнь. Там были даже коммунисты. Какой ужас, правда? — Она рассмеялась, закатив глаза к потолку. — Помню, как мой брат собирал сведения о Вальтере Гропиусе, потому что находил неудовлетворительными его архитектурные изыски. А вот и шампанское наконец! Давно пора. Я умираю от жажды. Куда пойдем ужинать сегодня? Мило, передай мне стакан. Быстрее, — добавила она, щелкнув пальцами.

— За твои успехи в любовных делах, мой дорогой Макс! — произнес Мило и, поднявшись, щелкнул каблуками.

— Надо, чтобы ты сфотографировал меня до того, как станешь знаменитым. Потому что тогда ты даже не захочешь с нами разговаривать, — сказала Аста, лучшая подруга Мариетты, блондинка с развязным взглядом и ногтями, покрытыми зеленым лаком.

Зная, до какой степени Аста может быть настойчивой, Макс, чтобы отвязаться, тут же пригласил ее прийти в свою мастерскую. Лучше было сразу уступить ее капризу, который вполне мог забыться через несколько часов. Их короткая связь оставила горькие чувства. Аста никому не отдавала своего тела — она его одалживала. Редко он испытывал такое неудовольствие, когда проводил время в постели, хотя она и считалась одной из самых красивых девушек Берлина. Худенькая и мускулистая, с плоской грудью и худыми бедрами, она вполне соответствовала всем критериям тогдашней моды. Аста была достаточно богатой, чтобы позволить себе одеваться в лучших магазинах — у Фридлендера или Альфреда-Мари, что не могло порой не вызывать зависть у Мариетты, которая была не в состоянии соперничать с ее портмоне. Каждое утро Аста подолгу залеживалась в постели, а поднявшись, приказывала своему шоферу везти ее в теннисный клуб. После обеда слонялась по магазинам, переодевалась для пятичасового чая, потом ехала играть в бридж, а оттуда шла в театр. У молодой женщины никогда не было свободного времени. Ее жизнь текла между ее пальцев, словно песок. Когда она обняла Макса за плечи и укусила за ухо, он наклонился к ней и, глядя в глаза, произнес:

— Я открою тебе тайну, Аста: между нами все кончено.

— Ты талантливый, но такой мерзкий, Максимилиан, — ответила девушка с сердитой миной, помахивая мундштуком. — Как хорошо, что я с тобой порвала.

Макс почувствовал усталость. В тот день он поднялся на рассвете, чтобы проверить ретушь на фотографиях, которые нужно было доставить к обеду, и ничего не ел со вчерашнего дня, поэтому капризы его сестры и ее друзей стали ему надоедать. Он залпом выпил бокал шампанского, которое тут же зашумело в голове.

— Думаю, вам пора идти развлекаться, — сказал он наигранно весело. — У вас впереди долгий интересный вечер. Позвольте бедным труженикам, таким как мы с Фердинандом, немножко поесть, прежде чем с миром отойти ко сну.

— Невероятно, как иногда ты можешь испортить настроение, мой маленький Макс, — удрученно возразила Мариетта. — Порой ты напоминаешь мне отца. Я настаиваю, чтобы ты провел этот вечер с нами. Жизнь так коротка. Подумай о нашем бедном Эрике и обо всех несчастных погибших. Для них все кончено.

На какую-то минуту в ее глазах заблестели слезы, губы задрожали, но она покачала головой и возбужденно рассмеялась.

— Позволь мне накормить тебя, как раньше, когда ты был маленьким. Доставь мне такое удовольствие. Ты был моей любимой игрушкой, дорогой. Помнишь, как мы играли вместе? А потом мы отправимся танцевать. Разве можно прожить ночь и ни разу не потанцевать?

Возникшая перед столом тень заставила Макса поднять голову. Начало вечера, такое многообещающее, вдруг вызвало горький привкус. Напрягшись, Фердинанд вдруг живо заинтересовался содержанием этикетки на бутылке шампанского, стоявшей перед ним. Готовый уже уступить просьбам сестры, Макс теперь желал только одного: чтобы Мариетта со своей компанией удалились как можно быстрее, потому что общаться с Куртом Айзеншахтом у него не было ни малейшего желания.

— Добрый вечер, — произнес прибывший.

У него был громкий голос, правильные черты лица, правда, несколько грубые, что с возрастом наверняка сделает лицо угрожающим, сдвинутые брови и толстые губы. Широта его плеч подчеркивалась костюмом из фланели. Его шелковый галстук был завязан изысканным узлом. Он был обаятельно безмятежен, выражал уверенность удачливого человека, который использовал годы инфляции, чтобы создать собственную империю прессы и недвижимости. Никто наверняка не знал, сколько именно газет и домов было у Айзеншахта, но каждый догадывался, что о своем деле он знает все до самого последнего воротничка своего служащего.

«Я его ненавижу, — подумал Макс. — И он это знает».

— Курт, — сказала Мариетта. — Как дела?

— Рад вас видеть, Мариетта, — ответил он, устремив на нее такой взгляд, словно никого другого для него в тот момент не существовало. — Мы так давно не виделись.

Девушка приподнялась. Манто опять соскользнуло, и она удержала его рукой, прижав к груди. Увидев Айзеншахта, она стала внимательной и молчаливой. «Какая она хрупкая», — подумал про нее Макс. Такой она и была, с накрашенными бровями и ресницами и слегка приоткрытыми влажными губами. И Макс внезапно понял: его сестра нашла своего хозяина.