В делах подённых пронизал меня

свет подступающих тысячелетий.

Мне годы наши всех других родней, они — судьба моя и вдохновенье,

и всё ж грущу, что я цепями дней

прикован к дате своего рожденья.

Потомкам

Вас нет ещё: вы — воздух, глина, свет; о вас, далёких, лишь гадать могли мы, —

но перед вами нам держать ответ.

Потомки, вы от нас неотделимы.

Был труден бой. Казались нам не раз

незащищёнными столетий дали.

Когда враги гранатой били в нас, то и до вас осколки долетали.

* * *

Уже приметен радостный почин,

и отступает хмурость избяная.

Изменятся и наши Щипачи.

А впрочем, этого не знаю.

Решают это планы, а не стих.

Я землякам заглядываю в лица.

Сдаётся мне, тут не домам расти —

хлебам под солнцем золотиться.

Не перед окнами Полднёвке течь —

в хлебах теряться. Где когда-то наша

изба стояла, где топилась печь,

всё трактора, сдаётся мне, распашут.

Что ж, и такое надо принимать,

к судьбе деревни сердцем прикасаясь, хоть грустно всё ж: ведь тут когда-то мать

девчонкой бегала босая.

Могила матери

Ни креста, ни камня даже

на могиле этой нет,

и никто мне не укажет

никаких её примет.

Бугорок, с другими смежный,

был на ней, но в долгий срок

много вод умчалось вешних —

и сровнялся бугорок.

Только гнёт травинки ветер,

только... сжало грудь тоской:

словно не было на свете

русской женщины такой;

словно в муках не рожала

шестерых детей она,

не косила и не жала,

сыновей не провожала,

не тужила у окна.

Мне совсем бы стало горько,

если б край, что нет родней,

каждой тропкой, каждой горкой

память не будил о ней.

На озёрках, на елани,

за логами у леска

кто не видел с самой рани

тёмного её платка!

С ребятишками по-вдовьи

в поле маялась она —

Щипачёва Парасковья, —

на полоске дотемна

ставила, не зная лени,

за суслонами суслон...

Взять упасть бы на колени,

той земле отдать поклон.

Пусть к заброшенной могиле

затерялся в мире след, —

знаю, мать похоронили

в той земле, что легче нет,

в той земле, в родной державе,

где звучит мой скромный стих,

где теперь высок и славен

труд ушедших и живых.

И когда свистят метели,

снова думаю одно:

и над ней они летели

и в моё стучат окно.

Первые шаги

Тут нужного и не подыщешь слова.

Склонилась мать, от радости светла: впервые сын её белоголовый

прошёл один от стула до стола.

Он вырастет, подымет два крыла,

но трасса кругосветного полёта,

быть может, легче будет для пилота, чем этот путь — от стула до стола.

В степи

Едет парень верхом. Взъерошил

ветер волосы. Туча близка.

Много девушек в мире хороших,

только нету любимой пока.

В травы молния бьёт навесная,

и от тучи бежит холодок.

Капля падает и не знает,

на какой упадёт цветок.

Он

Тебе семнадцать скоро... А ему,

кого в мечтах порою ты видала?

Он, может быть, в ночную глядя тьму, влезает в танк, а может, у штурвала

забрызган черноморскою волной,

а то стоит в забое, коренастый,

а может, где-то мчат его по насту

шесть пар собак полярною весной.

Где б ни был он, он есть на белом свете.

Сумеет тридевять земель пройти,

чтоб не другую, а тебя найти:

ведь он не где-нибудь — на этой же планете.

* * *

Когда накреняется купол звёздный, чтоб неба край обмакнуть в рассвет, одним влюблённым ещё не поздно

сидеть на скамейках, бродить по траве...

Бродить по траве, на звезды смотреть...

С улыбкой потом засыпать на заре.

* * *