Потом говорил Ивлев.

— Друзья! — начал он.— Позвольте засвидетельствовать: впервые за свою жизнь я сижу за праздничным столом, где нет спиртного. И, следовательно, не будет пьяных. Событие неожиданное, необыкновенное и по своему значению превосходит все самые смелые космические победы, которым я был свидетель. Говорю это вполне серьёзно, потому что начало, которое вы здесь кладете, знаменует новую эпоху в жизни нашего народа. Сейчас у него нет более важной задачи, чем освободить себя от пьяного дурмана. Хочу надеяться, что в общемировом походе за трезвость наш мудрый, прозорливый народ займёт место в голове колонны и поведёт за собой все другие народы. Словом, выполнит ещё одну великую миссию и тем окажет неоценимую услугу человечеству.

Полагаю, вы не станете осуждать меня за столь высокие слова; я не сторонник выспренних выражений, но в данном случае перед нами предмет, для которого никакие другие слова не подходят. Пью за ваше здоровье и пью не яд, не наркотик, а живительный мандариновый сок.

Все дружно захлопали. И громче всех Роман и Юрий.

Константин был на седьмом небе; новая философия жизни, его идея абсолютной трезвости для себя и для своих близких находила благотворный отзвук в сердцах друзей.

По выходным дням на даче Очкина всё чаще собирались друзья. Приезжали Вера Михайловна с Александром, наведывалась к отцу и отчиму Варя. Иногда приезжала Галя. Весел, со всеми приветлив был Очкин. К Вареньке относился по-прежнему как к родной, и даже теплее. И все вместе с трогательной заботой пестовали Юрия и Романа, наперебой старались утвердить своё исключительное право воспитывать ребят.

Карвилайнен вернулся из гастрольной поездки за рубеж, но Ада Никифоровна ещё находилась в больнице. Через месяц-другой врачи обещали её выписать. Роман же продолжал частенько навещать дядю Костю.

Раз в такой праздничный день, позавтракав, все ушли загорать на залив, и только Грачёв остался прибирать посуду да сделать заготовки к обеду. В окно увидел: к калитке подъехала Галя. Вбежала в дом, но на пороге вдруг остановилась. Озарённая решимостью, смутилась и стояла, как девчушка, забывшая что-то очень важное, и не смела поднять глаз. А Костя глядел и не нагляделся бы на это чудо. До сих пор он не мог поверить, что отношения её серьёзны, что она любит его и готова выйти за него замуж. «Надо объясниться. Мужчина я или тряпка?»

А она, будто прочитав его мысли, тихо произнесла:

— Ну, почему, почему вы не говорите мне о любви?

— Если бы я смел... Если бы я был достойнее, во сто крат лучше. Я бы сказал, что вы само совершенство.

Шли на залив и ничего не видели вокруг, пока не наткнулись на человека, одиноко сидевшего на камне. То был Георгий. Зажав голову руками, он вздрагивал всем телом,— кажется, плакал.

— Георгий, ты чего?

Георгий поднял голову: красные, заплаканные глаза, бледное, отёкшее от пьянства лицо.

Галя отошла в сторону, села на валун. Смотрела на море, но хорошо слышала разговор приятелей.

Георгий говорил:

— Извини, пришёл вот... поглядеть на твоих ребят. Семья, что ли, объявилась? Сыны у тебя. Ты будто о них не говорил.

Грачёв сел рядом, загрёб ладонью камушки. Георгий продолжал:

— А мои — сироты. При живом-то отце.

Он всхлипнул, из груди вырвалось рыдание.

— Третий день капли в рот не беру. О тебе думаю: ты вот сумел, одолел, а я что ж, хуже, что ли, тебя? Я ведь начальником цеха был.

И, минуту спустя:

— Нет, Костя! Сил моих не хватает. Сегодня снова напьюсь. Дай пятёрку — не могу больше. Пожар внутри, огнём изойду.

Грачёв будто не слышал просьбы, заговорил степенно, не торопясь:

— Правильно решил. Кончать надо с ней, проклятой. И возвращайся домой. Ждут тебя дети. И жена ждёт.

— Тоже — сказал. Ждут! Зачем я им такой? Рот лишний.

— Работать пойдёшь. К нам в цех, в одной бригаде будем.

Не сразу отозвался Георгий. Пытливо, с загоравшейся изнутри надеждой, смотрел на друга.

— Ты это серьёзно?

— Вполне. Вот сегодня же попрошу начальника цеха — он тут где-то, с моими загорает.

— Вон они — сидят! — показал Георгий на три куста, за которыми в тени укрылась компания Грачёва.

— Ну вот — и хорошо. Пойдём.

Георгий легко поднялся, схватил в охапку одежду. Его приглашали к порядочным людям.

Знакомясь, Георгий пожимал каждому руку и тихо, словно бы опасаясь кого напугать, называл свое имя.

Грачёв, отозвав в сторону Александра Мартынова, ска- зал:

— Возьмём в бригаду? Ты, помнится, говорил о третьем человеке.

— Пьяница? — спросил Александр.

— Да, но надо мужику помочь.

— Под твою ответственность. Проси Очкина. Но — помни: придёт на работу под хмельком — выгоню!

С Очкиным было ещё проще:

— Вам работать — берите.

Георгий обрадовался, хотел куда-то идти, но Константин потянул его за руку:

— Будешь жить со мной. Месяц или два — пока не привыкнешь к трезвой жизни. Я за тебя поручился. А пока загорай.