Шрифт:
Уральская литературная критика видела в Достоевском прогрессивного писателя, выражающего интересы определенной части обездоленного народа. Народность в произведениях писателя составляет основной пафос его творчества, это еще видел Д. Писарев, говоря в своей статье «Забитые люди» о народности и гуманизме Достоевского.
Очень показателен для положительной оценки редакционной статьи «Екатеринбургской недели», ее заключительный абзац, раскрывающий цель, ради которой писался обзор:
«Будем надеяться, что здешние представители молодежи, успевшие из университетских аудиторий попасть в преподаватели местных средне-учебных заведений, сумеют передать своим юным слушателям и слушательницам те же самые чувства к писателю».
Автор обзора призывает познакомить учеников с сочинениями Достоевского и
«указать им, как глубоко он знал человеческую душу, не исключая и детской, как горячо любил все человечество, а в особенности, слабых и угнетенных».
В 1906 году исполнилось 25 лет со дня смерти Ф. Достоевского. Революционные события, всколыхнувшие Урал, способствовали тому, что на страницах газет нашлось место для новых раздумий о писателе. Прогрессивной общественности Урала важно было использовать в этот момент каждый факт истории, чтобы подчеркнуть — царские власти беспощадно расправлялись со всеми, кто поднимал голос в защиту народа, искал пути для облегчения его судьбы.
Газета «Уральская жизнь» публикует корреспонденцию «Как арестовали Достоевского». В ней безымянный автор воскрешает жуткую обстановку Петропавловской крепости, камеры № 8, где сидел писатель, а затем приводит подробности допроса его в третьем отделении жандармерии.
Корреспонденция была составлена на основе описания ареста Достоевского, появившегося в заграничном издании, хотя и не было указано каком.
Проходит еще пять лет. Наступает 1911 год. Исполняется 30-летие со дня кончины писателя. Уральские газеты, несмотря на бушующую реакцию, наступившую после поражения первой русской революции, широко дают материалы о Достоевском. Это были не только официальные сообщения, получаемые из столиц, материалы, перепечатанные из московских и санкт-петербургских органов, но и выступления собственных авторов, по-своему осмысливающих творчество писателя.
И, когда теперь вчитываешься в эти заметки и статьи, то улавливаешь общую для уральских газет того времени позицию, отмечающих не только литературные заслуги Достоевского, но, прежде всего, его лицо политического борца и страдальца.
«Уральская жизнь» опубликовала статью Прикамского.
«Он был властителем дум русского общества, — писал автор, — по своему влиянию в истории русского правдоискания. Он напоминает другого великого писателя — недавно покинувшего мир — Толстого».
Здесь примечательно сравнение Достоевского с Л. Толстым. Действительно, еще в конце XIX века в мировой литературной критике имена этих великих русских писателей были поставлены рядом по силе влияния их произведений на читателей и писателей, ибо почти одновременно за рубежом появились «Война и мир», «Анна Каренина», «Преступление и наказание», «Идиот» и оказали огромное воздействие на мировую литературу.
Эта же газета дает целую полосу о Достоевском, сделанную с большой любовью к его памяти. Особенно выделяется вдохновенный очерк «Поэт страдания», написанный Владимиром Носом, позднее известным советским читателям под псевдонимом — Владимир Юрезанский. В своем очерке — интересном и своеобразном, дающем психологический портрет Ф. Достоевского, автор также касается значения его творчества в русской и мировой литературе.
«Есть человеческие лица, на которые стоит раз взглянуть, чтобы неизгладимо запечатлеть их на всю жизнь, — пишет В. Нос. — Они встречаются редко, как исключения среди общего фона многих, но чрезвычайно однообразных, в сущности, лиц. На них лежит особая тень, какой-то тайный знак, делающий их отличимыми и непохожими на все прочие: какой-то духовный особенный свет освещает их изнутри, все черты сливает в одну цельную гармонию — стройную, яркую и незабываемую. У Достоевского именно такое лицо: тихое, глубоко задумчивое, жуткое» {3} .
3
Нос В. Поэт страдания. — «Уральская жизнь», 1911, февраль.
Затрагивая личную жизнь писателя, полную лишений, автор очерка утверждает, что тяжелые переживания, выпавшие на долю Достоевского, привели к более глубокому познанию им человеческого страдания, помогли ему понять социальные противоречия и правдивее отразить их в своих художественных произведениях.
«Та огромная, титаническая мощь пророческого вдохновения и экстаза, какой достигает Достоевский в своих романах-трагедиях, то глубокое знание и проникновение в сокровеннейшие тайники душ человеческих, какими обладает этот гений, беспримерны не только в русской, но, пожалуй, во всей мировой литературе. Он спустился в неимоверные глубины, приблизился к такой черте, дальше которой с ограниченными человеческими силами идти уже невозможно. Чтобы переступить эту черту, нужно перемениться, физически стать выше человека, богоподобнее».
Очерк этот написан как бы на одном поэтическом дыхании и с таким искренним чувством, что и теперь, читая его, ощущаешь живое биение сердца автора, влюбленного в писателя, покоренного силой его гения.
Автор очерка заявляет, что Достоевский еще не разгадан, что его творческий гений до конца не понят и не уяснен. И совсем пророчески звучит концовка:
«Где-то в грядущем таится его более цельное и полное понимание, в каких-то будущих, еще не проявленных умах и душах взойдут семена, посеянные его неутоленными исканиями. Настанет время, когда победно предстанут ясными, доступными и стихийно властными все мысли и загадочные думы трагического певца страданий, когда озарят они немеркнущим светом титаническую фигуру своего бессмертного творца. Будем ждать этих дней. Будем четко прислушиваться и зорко всматриваться».