Мои губы, говорила она себе. У меня очень красивые губы. (У ее дочери был точно такой ротик, но Нора старалась не думать об этом).

Она без труда представляла, как будут смотреть на нее окружающие, видя ее в этом платье, как все присутствующие в ресторане обратят на нее свои взоры, когда она войдет в зал, как Кевин, с восхищением в глазах, будет любоваться ею, сидя напротив нее за столиком. Вот это-то ее и пугало – та легкость, с какой она позволила себе поддаться ажиотажу праздника. Ибо она уже поняла, что с Кевином ничего не получится, что она совершила ошибку, завязав с ним отношения, что их дни вместе сочтены. Не потому что он сделал что-то не то или, наоборот, сделал то, что нужно, а из-за нее. Из-за того, что она такая, какая есть, из-за того, что она сама больше не способна на глубокие чувства. Так какой смысл прихорашиваться, чтобы выглядеть лучше, чем она имеет на то право? Какой смысл идти в модный ресторан, пить дорогое вино, есть изысканные блюда и затем – неприлично роскошный десерт, кладя начало чему-то, что, скорей всего, приведет в постель и закончится слезами? Зачем причинять страдания и себе, и ему?

Дело в том, что Кевин действовал без предупреждения. Просто вывалил на нее свое приглашение несколько дней назад, когда уже уходил.

– В четверг в восемь, – заявил он, словно все уже было решено. – Отметь это в своем календаре.

– Что отметить?

– День святого Валентина. Я заказал столик на двоих в ресторане «Pamplemousse». Заеду за тобой в семь тридцать.

Это произошло так быстро и казалось настолько естественным, что ей и в голову не пришло как-то выразить свой протест. Да и как она могла отказаться? Она с ним встречается, во всяком случае, пока еще, а сейчас середина февраля. Разумеется, Кевин должен повести ее в ресторан.

– Надень что-нибудь красивое, – напоследок сказал он.

Она всегда обожала День святого Валентина, даже в пору студенчества, когда многие люди, которых Нора уважала, воспринимали этот праздник в лучшем случае, как сексистскую шутку, как дурацкие поздравительные открытки компании «Холлмарк» с изображениями персонажей из старых дурацких телепередач: Уорд дарит Джун коробку шоколадных конфет в форме сердца [109] .

– Давай уточним, – имел обыкновение поддразнивать ее Брайан. – Я дарю тебе цветы, а ты раздвигаешь ноги?

– Точно, – отвечала она. – Именно в таком порядке.

И он понял намек. Даже мистер Постструктура-лист [110] подарил ей с дюжину роз и повел ее ужинать в ресторан, хотя лишних денег у него не было. И по возвращении домой она выполнила свое обещание, отплатив ему, пожалуй, даже с большим энтузиазмом и с большей изобретательностью, чем обычно.

– Вот видишь, – сказала она ему. – Не так уж и плохо было, правда?

– Нормально, – согласился он. – Думаю, один раз в год я могу себе это позволить.

Став старше, Нора поняла, что ей не за что извиняться. Она такая, какая есть. Ей нравилось, чтобы ее угощали ужином и вином, давали понять, что она особенная; ей нравилось, когда на работу к ней приходил курьер с букетом цветов и коротенькой запиской в несколько приятных слов, а ее сослуживицы завидовали ей, говорили: ей чертовски повезло, что она нашла такого романтичного парня, такого внимательного жениха, такого заботливого мужа. И Дуг, надо отдать ему должное – за что она его всегда ценила, – никогда не разочаровывал ее в День святого Валентина. Никогда не забывал подарить цветы, никогда не вел себя так, будто он просто соблюдает формальности. Ему нравилось удивлять ее: то он дарил ей ювелирные украшения, а в следующем году – уик-энд в роскошном отеле. Шампанское с клубникой в постель, сонет в ее честь, изысканный домашний ужин. Теперь она понимала, что все это было для отвода глаз, что он наверняка, стоило ей заснуть, поднимался с постели и писал Кайли или какой другой женщине пылкие сообщения по электронной почте, но тогда она пребывала в блаженном неведении. Тогда каждый его подарок она воспринимала как еще один великодушный жест в нескончаемой чреде приятных знаков внимания, которыми любящий ее славный мужчина вечно будет осыпать ее, потому что она их заслужила.

Между ними на столике горела свеча, и в мерцании пламени казалось, что морщинки в уголках глаз и губ Норы разгладились и лицо ее помолодело. Кевин надеялся, что мягкий свет столь же благоволит и к нему, скрадывает его возраст, и он предстает перед ней таким, каким был когда-то, таким, каким она его никогда не видела.

– Это хороший ресторан, – сказал он. – Очень популярный.

Нора обвела взглядом зал, словно видя его впервые, с нежеланным восхищением разглядывая интерьер в деревенском стиле – высокий потолок с неоштукатуренными балками, лампы в форме колоколов, висящие над столами из нетесаной древесины, дощатый пол, обнаженная кирпичная кладка.

– Почему его назвали «Грейпфрутом»? – спросила она.

– Грейпфрутом?

– Pamplemousse. Грейпфрут в переводе с французского.

– В самом деле?

Нора взяла в руки меню, показывая на большой желтый шар на обложке.

Кевин прищурился, разглядывая рисунок.

– Я думал, это солнце.

– Грейпфрут.

– Надо же.

Он глянул в сторону бара, где у стойки собралась толпа нарядно одетых посетителей, пришедших в ресторан без предварительной записи и теперь ожидающих, когда для них освободятся столики. Кевин не мог понять, чему они радуются. Это ж такая тоска – убивать время на пустой желудок, не зная, когда официантка пригласит вас в зал.

– Наверно, не просто было заказать здесь столик, – заметила Нора. – Восемь часов, праздничный день.

– Вовремя позвонил. – Кевин пожал плечами, словно это был сущий пустяк. – Кто-то отменил заказ буквально перед моим звонком.

Это было не совсем так: ему пришлось попросить одолжения у поставщика вина для ресторана – тот начинал продавцом в одном из магазинов спиртных напитков «Патриот», – но Кевин решил утаить эту информацию. Его умение использовать свои связи произвело бы впечатление на многих женщин, но он был уверен, что Нора не входит в их число.