Шрифт:
А взять опасливое предвидение Приама — как его растерзают собственные сторожевые собаки, им самим выкормленные: напьются его крови и, одурелые, лягут у двери. Как тут не вспомнить сообщение Цицерона о богатых гирканцах, которые содержали собственных собак для того, чтобы стать по смерти их пищей! В греческой мифологии память о подобных явлениях куда приглушеннее: Актеон был разорван собственными псами, но этому подыскано оправдание — он превращен Артемидой в оленя, и псы не распознали в нем человека, хозяина. А вот фольклорные обороты речи в «Илиаде» оказались архаичнее.
В ахейских гробницах не раз обнаруживаются костяки собак {Блаватская 1976: 72). В Фивах в дромосе склепа их шесть. Л. Палмер выделяет среди микенских богов териоморфного бога-пса Куне {Palmer 1983: 283-287, 295-296).
9. Грифы и души. Странно, каким свежим предстает в сознании ионийского аэда VIII века до н. э. это народное греческое представление о посмертной судьбе, в то время как реальную основу для такого представления у греков мы должны отнести минимум еще на тысячу лет в глубь времен. Ведь до современной Гомеру кремации с урновым захоронением в кургане у греков были камерные и купольные могилы с целыми скелетами, до того — шахтные могилы, еще раньше — среднеэлладские каменные ящики (кисты); и лишь в V-IV тысячелетии где-то на Балканах и Дунае предки греков могли практиковать выставление трупов собакам и птицам — там, где действительно в это время существовали культуры, известные археологам только по поселениям, культуры без могил (круг культур крашеной керамики).
Если такая цепкость и свежесть народной памяти покажется нереальной, то стоило бы припомнить, что мы сами ныне провожаем покойника словами «Мир праху твоему», хотя перед нами обычно отнюдь не прах (порошок, пепел), а от сожжения славянами покойников (VII век и раньше) нас отделяет более тысячи лет.
Только ли у греков этот обычай в преистории? Германцы, почитавшие Имира, родственного Йиме и Яме, сохранили поверье о том, что «четырехглазая» собака, с белыми пятнами над глазами, лучше в качестве сторожа (Wuttke 1900: 127). H. H. Велецкая {Белецкая 1978) по фольклорным рудиментам реконструировала обряд выставления («вывозы») стариков у славян в далеком прошлом, подобный бактрийскому и сассанидско-иранскому. Германские и славянские рудименты обряда гораздо слабее древнегреческих, да и позже зафиксированы. Видимо, это решительно говорит о давнем прекращении обряда у этих народов и о том, что следы его остались от общеиндоевропейского наследия (Schierath 1954) или от более узкого наследия юго-восточной ветви индоевропейцев.
Последнее более вероятно. Германские и славянские переживания возможно отнести на счет заимствований. То есть это не общеиндоевропейское наследие. Грекоарии же, то есть юго-восточная ветвь индоевропейцев (предки греков, ариев, армян и палеобалканских народов), могли получить эту традицию от земледельческих культур с крашеной керамикой Балканского полуострова, доходивших до Днепра. Эти культуры, практически не оставившие погребений, вероятно, практиковали некий вид выставления. К такому толкованию трипольских изображений собак приблизился в 20-е годы XX века еще Э. Вильке, трактовавший собак как «трупопожирающих демонов» (Wilke 1923:103). Возможно, это не демоны, а реальные собаки, пожиравшие трупы. В трипольской культуре вообще собаки занимают очень видное место в репертуаре керамической росписи (Маркевич 1981:159; Энеолит СССР 1982: 217, 244, табл. LLXXVIII, 164, LXXXI; Енциклопедiя... 2004: 393). Можно привести «фризы» с изображением собак на трипольских сосудах из Валя Лупулуй и Варваровки — четыре собаки идут вкруговую по плечикам сосуда (Dinu 1957; Маркевич 1981: рис. 28,1 и 29,1-2). Не хватает только хвостов в зубах, чтобы воспринять эти «фризы» как иллюстрации индийской удгитхи собак.
А в истоках этой погребальной традиции нужно поместить неолитический Чатал-Хююк (VII—VI тыс. до н. э.) с его святилищами. В одном из них поражают изображения огромных хищных птиц, откусывающих головы людям в воздухе. На другом изображении те же птицы слетелись к обезглавленным покойникам на высоких деревянных башнях с лестницами. Поистине башни молчания — дахмы! Сцена как будто иллюстрирует Видевдат. А ведь это за пять тысяч лет до Авесты! У птиц внутри видны проглоченные бабочковидные души. На третьей картине те же птицы, но с открытыми клювами изображены по сторонам беременных женщин, у которых внутри четко показаны те самые души как младенцы. По-видимому, птицы только что их вложили. Это та самая идея птиц, не просто отнимающих жизнь, унося душу, но делающих это, поедая человеческую плоть, и передающих души для возрождения женщинам. Раскопавший Чатал-Хююк английский археолог Меллаарт, трактующий этих черных и красных птиц как грифов или ястребов, увидел за этими сценами практику скармливания трупов птицам (Mellaart 1967; Антонова 1990). Мне представляется, что здесь можно усмотреть и начало идеи сансары.
Являлись ли эти начальные культуры индоевропейскими? Некоторые ученые склонны считать, что являлись. Но такая концепция наталкивается на большие противоречия, и, скорее всего, это культуры неиндоевропейского населения. В таком случае здесь улавливается религиозная традиция, сформировавшаяся у оседлого земледельческого неиндоевропейского населения и перешедшая от него к тем группам пастушеских индоевропейцев, прежде всего грекоариев, которые его ассимилировали в юго-восточной Европе.
Вот в какую глубь времен увели нас речения «Илиады» о бросании покойников, лишаемых достойного погребения, на съедение птицам и псам. Со времен Мартина Нильсона (начало XX века), увидевшего в греческой мифологии мощное наследие ахейской (микенской) эпохи, филологи отмечали и в гомеровском эпосе некоторый (правда, не очень значительный) пласт образов и формул этого времени. А потом и археологи обнаружили соответствующие им реалии — шлем, обшитый клыками вепря, башенный щит и прочее. Но сравнительно недавно лингвисты выявили в гомеровском тексте поэтические формулы, схожие с формулами Ригведы, и предположили их индоевропейскую древность (правильнее было сказать — грекоарийскую). А теперь вот и не толь ко поэтическое, но и просто языковое клише, близкое к брани и хорошо зафиксированное «Илиадой», уходит корнями в грекоарийскую и еще более глубокую древность — в энеолит и неолит.
Но только археолог может вычитать это в «Илиаде».
(Ради легкости чтения я опустил здесь приведение ссылок на публикации фактов; читатель может найти их в другой моей работе: «Собаки и птицы в эсхатологической концепции ариев» (Стратум-плюс. 2005-2009. № 3).
Антонова Е. В. Обряды и верования первых земледельцев Востока. М.: Наука, 1990.
Бартольд В. В. Рец. на Е. Chavannes. Documents sur les Tou-kine (Turks) occidentaux // Записки Вост. отд. Русск. археол. об-ва. Т. XV. Вып IV. СПб., 1904. С. 324-325.
Блаватская Т. Д. Греческое общество второго тысячелетия до новой эры и его культура. М.: Наука, 1976.
Бонгард-Левин Г. М., Ильин Г. Ф. Индия в древности. М.: Наука, 1985.
Белецкая H. H. Языческая символика славянских архаических ритуалов. М.: Наука, 1978.
Енциклопед1я Тритльсьюн цившзацп. Кшв, Петро1мпекс. Т. I. 2004.
Иностранцев К. А. О древнеиранских погребальных обычаях и постройках // ЖМНП: Нов. сер. Ч. XX. 1909. С. 95-121.