— Когда зтот Рысту на синей горе у молочного озера жил, он плакать не умел.

— О чём же так горько он теперь плачет?

— Ноги его стёртые болят, руки его натруженные устали.

— Да, тяжело ему день и ночь за стадом ходить.

— А сказал бы Рысту, как перепел детям своим говорит: «Пып?» — и коровы, как перепелята, не сдвинулись бы с места.

— А крикнул бы он, как коростель кричит: «Тап-тажлан!»— и коровы поиграли бы с ним на лугу.

— Пып! — молвил Рысту по-перепелиному.

Коровы тут же .легли.

— Тап-тажлан!

Коровы поднялись с травы, плясать начали.

Теперь малыш повеселел. Он сидел на берегу реки и щебетал, играя с береговыми ласточками. А коровы песни пели и плясали на лугу.

Узнал об этих забавах Ак-каан, как туча посинел, как гром загремел:

— Коров пасти не хочешь? Будешь масло сбивать!

Поставили малыша к большому чану с молоком, дали в руки

длинную палку-мутовку и заставили крутить её день и ночь. Руки мальчика отдыха не знали, сомкнуть глаза он ни на миг не смел.

Семья каана, гости, даже слуги ели лепёшки с маслом, а малыш Рысту и сухой лепёшки не видал.

— Хочешь, угощу? — смеялась Кара-чач.— Сыграй па серебряной свирели! Вот лепёшка, вот свирель.

— Это я принёс свирель! — закричал Кез-кичинек.

— Нет, я! — крикнула девочка и вцепилась брату в волосы, Кез-кичинек размахнулся, хотел было ударить сестру, но Рысту сказал:

— Пып!

И рука девочки прилипла к волосам брата, рука мальчика — к плечу сестры.

— Что с вами, дзти мои? — заплакала мать, обнимая сына и дочку,— Почему такая бода с вами случилась? Лучше бы зтот мальчишка прилип к своей палке-мутовке.

— Пып! — тихонько прошептал Рысту, и каанша прилипла к своим детям.

— Что случилось? Почему все плачут, а ты один смеёшься, непокорный Рысту? — рассердился каан.—Отвечай, что с моими детьми? Нэ ответишь — голову твою отрублю, сердце твоё проколю!

— Пып!

И каан остался стоять рядом со своей женой: в одной руке пика, в другой нож.

А малыш Рысту бросил палку-мутовку, толкнул ногой большой чан, срезал сухой стебелёк, дунул в него и запел.

Слушая эту песенку, каан дрожал, как мышь, каанша стонала, как большая лягушка, дети тихо плакали.

Пожалел их малыш, правую руку вверх поднял, его круглое лицо заалело.

— Тап-тажлан! — крикнул он.

Каан, каанша, Кез-кичинек, Кара-чач — все четверо в ладоши захлопали, ногами затопали, приплясывая, из аила выскочили.

А счастливый Рысту шагнул через золотой порог, на золотой ханский помост взошёл.

Один раз поскользнулся, в другой кувыркнулся, рассердился на самого себя, самому себе «Пып!» сказал и тут же к золотому помосту прилип.

Посидел-посидел, кругом поглядел — белый чистый войлок ханского шатра туго натянут на прочные жерди.

Небо только через дымоходное отверстие увидеть можно — маленький синий клочок, величиной с ладонь.

Душно стало счастливоьгу Рысту в белом ханском шатре на золотом помосте.

— Тап-тажлан!

Помост подпрыгнул, малыш к дымоходному отверстию подскочил, наружу выскочил, на землю упал, встал и побежал к молочному озеру, к синей горе. Из озера молока ладонью зачерпнул, напился. На синей горе шалаш себе поставил.

В том шалаше малыш Рысту и поныне живёт. Поёт свои счастливые песни, играет на стеблях цветов, будто на свирели, паутинные нити пальцами перебирает, и паутинки в ответ тихим звоном звенят.

Эти песни, посвист, звон каждый может услышать, кто

к тому месту, к той черте, где дойдёт.

небо с землёй сливается, подойдёт.

КРАСНАЯ ЛИСА И СЫГЫРГАН-СЕНОСТАВЕЦ*

На каменной россыпи у светлого ручья, в щели меж двух валунов, жил маленький сыгыргаы-сеноставец.

Вместе со своими соседями-сыгырганами он резал зубами траву, сушил её на камнях и ставил в стога.

А повыше стойбища сеноставцев жила горная красная лиса.

Вот однажды в пасмурный день вышла она на охоту. Услыхал сыгырган-малыш осторожные лисьи шаги, почуял запах, головой повертел да как крикнет:

— Сыйт! Сыйт! Лиса идёт!

Сеноставцы юркнули в щели и норы, осталась на каменной россыпи лишь сухая трава.

Понюхала лиса стожок, другой и чуть не заплакала:

— Ещё ни одна лиса сеном не кормилась, неужто я буду первая?

Выдернула клок, пожевала, а проглотить не может, только язык оцарапала да в горле запершило.

«А всё из-за этого пищухи, из-за этого крикуна,— рассердилась лиса.— Погоди-погоди! Съем я тебя и всю семью твою».

Подошла к щели меж двух валунов и заверещала ласково: