Сложила она крылья и упала. Но не в огонь, а на снег.

Снега синица не знала, испугалась: «Умру я сейчас…» Голову склонила и увидала на белом снегу ягодку-рябинку прошлогоднюю. А рядом на пеньке, в трещине, спала личинка, завёрнутая в сто паутинок.

Клюнула синица разок, клюнула другой, и сердце у неё взыграло, живот согрелся, голова лёгкая стала!

С каждым днём залетала она в лес всё дальше, еды гаходила всё больше. Хорошо, оказывается, жить здесь, на Алтае.

И слово своё «вернусь-вернусь-вернусь» синица забыла.

Забыла, для чего сюда летела, кто послал её в этот обильный край; где родилась, и то уже не помнит.

Но вот однажды зашатались деревья от ветра, почернело небо от птичьих крыльев. Это прилетело птичье войско.

Впереди всех грозный беркут.

Опомнилась синица, испугалась. А беркут уже кружит над ней:

— Хорошо ли живёшь, синица?

Молчит она, даже хвостик не трепещет.

— Почему к нам не вернулась? — спрашивает беркут,— Почему всех птиц в этот богатый край не позвала?

Голову синичка опустила, слова сказать не может, оправ-даться не смеет.

Тихо-тихо стало в лесу, и синичка услышала теньканье первой весенней капели. Встрепенулась синичка, запела, откуда голос такой звонкий взялся:

— Дил-кель!.. Дил-кель!.. Весна, приди! Весна, приди! Кланяюсь вам до земли, великий беркут! Посмотрите, в зтом краю лёд в семь рядов лежит, снег из семидесяти семи туч падает. Я одна тут с зимой спорю, весну зову: «Дил-ке-чь!.. Дил-кель!.. Весна, приди! Весна, приди!» Это по моей просьбе тёплый ветер подул, белый снег потемнел. Сама за вами лететь собиралась, да недосуг, весеннюю песню оборвать нельзя. «Дил-кель!.. Дил-кель!.. Весна, приди, приди!» Цици-вю, цици-вю! Цок-цок-цок! Цици-фюить! Слушайте, слушайте, великий беркут, смотрите, смотрите! Дил-кель!.. Дил-кель!..— звенела синица.— Весна, нриди!

И там, где слышалась эта песенка, снег таял, просыпались ручьи и реки, лопались на деревьях тугие почки.

— Ладно,— засмеялся беркут,— на этот раз прощаю тебя, лёгкая головушка. Через год видно будет, правду ли ты говоришь.

Вот с тех пор, чтобы обман не раскрылся, синица раньше всех в лесу запевает весеннюю песнь, а за ней начинают петь и другие птицы.

МАЛЫШ РЫСТУ*

Далеко-далеко, там, где небо с землёй сливается, на подоле синей горы, на берегу молочного озера, жил мальчик. Ростом он был с козлёнка. Из двух беличьих шкурок мальчик сшил себе шапку, из козьего меха — мягкие сапожкп. Лицо у него было как луна круглое, и никогда он не плакал.

Язык птиц и зверей мальчик хорошо понимал, пчёл и кузнечиков внимательно слушал. Он и сам то зажужжит, то застрекочет, то как птица защебечет, то засмеётся как родник. Дунет мальчик в сухой стебель — стебелёк поёт, тронет мальчик пальцем паутинку — она звенит.

Вот однажды ехал мимо молочного озера Ак-каан верхом на рыжем коне. Услыхал Ак-каан нежный звон.

«Это не птица поёт, не ручей бежит»,— подумал Ак-каан.

Перегнулся он через седло, раздвинул кусты и увидал круглолицего мальчика.

Мялыш сидел на корточках, дул в сухой стебель, и стебель пел, словно золотая свирель.

— Как тебя зовут, дитя?

— Моё имя Рысту — Счастливый.

— Кто твой отец? Где мать? Кто тебя кормит, поит?

— Отец мой — синяя гора, мать моя — молочное озеро.

— Хочешь быть моим любимым дитятей, Рысту? Я сошью тебе соболью шубу, покрою её чистым шёлком, дам тебе проворного иноходца, подарю серебряную свирель. Садись, малыш, на круп моего коня, обними меня покрепче, и мы полетим быстрее ветра к моему белому шатру.

Рысту прыгнул на круп коня, обнял Ак-каана, и конь помчался быстрее ветра.

Было у Ак-каана двое детей: сын Кез-кичинёк и дочь Ка-ра-чач.

Услыхали они ржание коня, выбежали навстречу отцу, стремя поддержали, коня расседлать помогли.

— Что ты привёз нам, отец?

Ак-каан схватил Рысту за шиворот, поставил его перед своими детьми:

— Вот какой привёз вам подарок! Дайте ему серебряную свирель, и он будет играть вам песенки днём и ночью.

Но Рысту играть на серебряной свирели не захотел. Он от обиды слова вымолвить не мог.

— Не хочешь моих деток потешить,— рассердился каан,— будешь, непокорный мальчишка, мой белый скот пасти!

И вот днём без отдыха, ночью без сна перегонял малыш Рысту стада с пастбиш,а на пастбище туда, где трава слаще, где вода чище.

Летом солнце нещадно жгло малыша, зимой мороз пробирал

до костей. Мягкие его сапожки скоробились, лёгкая шубка присохла к плечам. Глаза научились слёзы лить. Но никто ему cnt-.j HP отёр, никто вместе с ним не заплакал.

Однажды летним днём зацепился малыш сапожком за сухой корень, споткнулся, упал лицом в траву, а встать не может, ослаб… Так лежал он в траве и вдруг слышит — муравьи говорят: