Бьенасси взглянул на де ла Сутьера, чтобы удостовериться, что тот не шутит.

– Действительно, вы еще должны кое-что казне, и, если вам угодно будет покончить с этим долгом, я буду вам очень благодарен, но касательно строгих мер по отношению к вам, одному из наиболее уважаемых землевладельцев округа, – как вы могли считать меня способным на это? Уверяю вас, если и была у меня красная бумага в руке, она была адресована не вам.

Де ла Сутьер не заметил немного насмешливый тон, от которого не сумел удержаться Бьенасси.

– Хорошо-хорошо, – сказал он, – если я ошибся, то нечего об этом и говорить. Впрочем, я не шутя намерен заплатить свой долг. Дело в нескольких сотнях франков, не правда ли? Что делать, у меня, как вам известно, вечный дефицит в деньгах. Моим лошадям последнее время не посчастливилось на скачках, а стоят они мне невообразимо дорого. Вот, однако, что я вам скажу: один из фермеров повел в Салиньяк на ярмарку двух отличных волов. Надеюсь, что он продаст их с выгодой, тогда я буду при деньгах сегодня вечером и смогу внести всю недоимку или по крайней мере большую часть. Вы можете завернуть ко мне на обратном пути?

Предложение, казалось, удовлетворяло тайному желанию сборщика податей, потому что он принял его с готовностью.

– Я пригласил бы вас обедать с нами, любезный Бьенасси, – продолжал де ла Сутьер, – но знаю, что в дни ярмарки у вас много хлопот. К тому же я с минуты на минуту ожидаю прибытия особы, с которой мне придется обсуждать довольно важные вопросы. С минуты на минуту должен приехать Арман Робертен. Он проведет у меня, быть может, несколько дней. Вы застали меня здесь, потому что я вышел к нему навстречу.

– Робертен!.. – повторил сборщик податей с гримасой неудовольствия.

Тот, о ком шла речь, был красивым молодым человеком, единственным сыном ростовщика. Его отец лишил себя жизни лет восемь или десять назад, оставив сыну состояние в несколько миллионов. В восклицании Бьенасси де ла Сутьер усмотрел лишь изумление и подобострастие.

– Да, – подтвердил он, – Арман Робертен, владелец замка Моронваль. Сто пятьдесят тысяч годового дохода! В последнее время он воспылал страстью… к моим лошадям, – закончил коннозаводчик с улыбкой.

Бьенасси ничего не ответил и задумался. Де ла Сутьер между тем продолжал:

– Гость мой, однако, задерживается… Делать нечего, пойду домой. До свидания. Сегодня вечером мне, вероятно, не надо будет опасаться ваших бумаг, зеленых или красных. Кстати, мой любезнейший, – прибавил он шутливо, – не можете ли вы пояснить мне, почему бумажки, которыми вы так щедро награждаете нас при недоимке, бывают разных цветов?

– Нет ничего проще, – ответил Бьенасси, к которому вернулись его хладнокровие и обычная веселость. – Вы, вероятно, заметили, что при распределении подати вы получали извещение на белой бумаге; эта белизна – эмблема непорочности управления. Если вы не поспешите внести налог, вам посылают хорошенькую светло-зеленую бумажку. Зеленый – цвет надежды, и означает он сладостную надежду правительства, что вы заплатите охотно, добровольно, не ставя его в необходимость прибегать к мерам принудительным. Если вы упорствуете, вам в один прекрасный день на красной бумаге отправляют угрозу самовластно распорядиться вашим имуществом. Эта угроза равносильна родительскому увещеванию против недостатка усердия, нечто вроде удара указкой по пальцам, но не сильно, лишь с целью заставить вас заплатить.

За красную бумагу с вас потребуют от двадцати до двадцати пяти сантимов. Если, наконец, все эти средства не помогают, правление прибегает к мерам решительным и поступает с вами как с неприятелем. Тогда непокорного потчуют всевозможными запретами, приставами и мало ли еще чем. Вы должны признать, что, когда испробованы все миролюбивые и деликатные способы, постепенно переходящие к серьезному тону, позволено прибегать к строгости законов. Вот теория. Что же касается нравственного вывода, то он следующий: «Остерегайтесь красивых бумаг, и будете благоденствовать».

Бьенасси вернулся к своей лошади, привязанной, как мы уже сказали, в начале аллеи. За ним шел де ла Сутьер.

– Благодарю, мой любезнейший, я обязательно воспользуюсь вашим советом… Но, боже мой! – вскрикнул он, рассматривая с видом соболезнования старую кобылу сборщика податей. – Сможет ли это несчастное животное довезти вас до Салиньяка? У какого живодера вы его купили?

– Смейтесь, смейтесь сколько угодно, – воскликнул Бьенасси, – конечно, она никак не может вступить в состязание с вашими скакунами английской крови.

Коннозаводчик покраснел как рак, выпрямился и топнул ногой.

– Английской крови! – повторил он. – Что вы называете английской кровью? Сами вы английской крови! Да будет вам известно, что все мои лошади – лимузенки без малейшей примеси! Я могу доказать фактами, не подлежащими никакому сомнению, что мои питомцы происходят от Телемака и Памелы. Прошу вас впредь не поддерживать слухов, распространяемых недоброжелателями, что в моих лошадях есть примесь английской крови. Это клевета, за которую я буду требовать удовлетворения судом или шпагой. Говорят, будто чисто лимузенская порода без всякой примеси более не существует. Ложь! Десять тысяч раз ложь! И поскольку я один обладаю последними существующими в настоящее время представителями этой драгоценной породы, мне не следует допускать ни малейшего оскорбления их чести.