— Видите ли, — сказал майор и нехотя, необидно усмехнулся. — Писарь у нас должен

быть мастаком. Он и ведомости подбивает, и путевые листы выдает. Все это надо знать, о

каждой работе представление иметь... А вы не знаете. Поработайте месяц с солдатами,

разглядите, что мы делаем. А тогда — и за стол.

Все было просто, ясно. И месяц — не столь уже долгий срок. Но я опять забормотал,

понес какую-то ахинею насчет здоровья, слабых сил, неумения. Я торопился, будто хотел

поскорей вытолкнуть из себя эти клейкие, тягучие фразы.

Майор слушал, чуть склонив голову; внимательно смотрел из-под прямых, выгоревших

бровей; мне казалось — сейчас он не вытерпит, скажет: «Не будь же ты сукиным сыном,

братец!» Я сбился и замолчал. Майор сказал:

— Идите отдыхать, а то снова не выспитесь,— и кивнул на дверь.

Я добрел до койки, но заснуть не мог,— лезли в голову бредовые, суматошные мысли. Я

был расстроен, я не знал, как поступить завтра: или заартачиться, или махнуть рукой,

протерпеть этот месяц... Авось привыкну. ..

Ворочаясь с боку на бок, я разбудил Петю Кавунка. Тому сразу захотелось курить, мы

вышли в коридор, свернули по цигарке. Петя по моему лицу понял, что я раздумываю над

горькой своей судьбой

—Ничего! — утешающе сказал Петя.— Когда другие новобранцы к нам приходили, еще

смешней было...

—Значит, я смешной?

—Не, ты еще ничего. А вот был повар у нас, по фамилии Несурадзев. Назначили его

первый раз дневальным. Приходит командир, спрашивает: «Несурадзев, почему

беспорядок?!» А он отвечает: «Я за порядком слежу, беспорядок меня не касается...»

Лицо у Пети лукавое, и я невольно улыбаюсь. Пусть нехитрая шуточка, но и от нее на

душе теплей...

После разговора с Петей мне почему-то стало легче. Забрался я в койку и сразу уснул.

4

И вот начался, потянулся этот месяц.

Сперва я отсчитывал дни, потом бросил, потому что, когда их считаешь, они тянутся еще

медленней. И о тихой канцелярской комнате, о чистой бумаге, о легкой писарской доле я

старался не думать тоже.

Я долго отставал от других солдат. Не потому, что я был уж таким белоручкой, нет. Мне и

прежде доставалось работать. Но все же такого труда, как здесь, я не видывал никогда.

Мы должны были закончить ремонт аэродрома до наступления холодов. Задания давались

жесткие, и если ты их не выполнял, оправдания не выслушивались.

С тебя, как говорил Петя, «сгоняли стружку».

Я понял, что это за стружка, когда меня поставили перед строем и майор Чиренко,

негромким своим голосом, объявил, что я работаю плохо. Я стоял и боялся взглянуть в лица

солдат. Ведь если я не выполнил задания, значит — кому-то из этих парней приходилось

работать за двоих.

Через полмесяца мозоли на моих руках стали желтыми и твердыми, как старая кость. Они

уже не болели, только сжимать руку было неловко, будто она сунута в жесткую перчатку.

Я хорошо помню тот день, когда я впервые сработал свою норму. Я разгружал самосвалы

с жидким бетоном. Его привозили на аэродром издалека, и надо было скидывать его быстро,

чтобы он не успел затвердеть. Самосвалы подкатывали один за другим; обутый в резиновые

бахилы, я влезал в кузов и совковой лопатой спихивал густеющий бетон,— сам он уже не

вываливался.

Тут некогда было отдыхать, некогда перекуривать; едва опорожнялась одна машина, как

прибывала другая, и надо было снова лезть и спихивать серое бетонное тесто.

Я работал и невольно удивлялся тому, как ловко двигается мое длинное, неуклюжее тело.

Оно вдруг здорово поумнело, и действовало само, не дожидаясь, пока распорядится голова.

Ноги сами раскидывались циркулем и плотно врастали в наклонное дно кузова, сама собой

нагибалась спина, руки быстро перекидывали черенок лопаты...

Я давно устал, и мне казалось, что, разгрузив вот эту, последнюю машину, я обессилею

вконец и уже больше не смогу пошевелиться. Но подъезжал новый самосвал; шофер,

выскочив на подножку, кричал: «Давай, швейк, шевелись!» — и я вскарабкивался снова, и

опять сами собой двигались спина и руки... Потом усталость притупилась, а может — я