аппарат. Что-то другое выпало на нашу долю...

Я выхожу из казармы первым, и никак не могу открыть дверь, — на нее словно

навалились снаружи. Доски двери дрожат.

Петя помогает мне, бухает плечом. Дверь нехотя отходит, а потом, подрожав секунду,

распахивается и с пушечным гулом ударяет об стену.

Нечем дышать. Ветер наглухо заткнул рот, нос, выжимает слезу. Я делаю шаг, и будто

проваливаюсь в черный водоворот: ветром насквозь продуло шинель, гимнастерку, белье,

ледяные струйки бегут по коже.

—Эх, закурить не поспел! — кричит рядом Петя Кавунок, придерживая на голове

пилотку. — Жисть пошла отчаянная... Ни курева, ни варева... Одно горево!

Сзади, перекрывая гул ветра, командует сержант:

—На машину, тр-ропись!

Расколов кромешную тьму, на дороге светят автомобильные фары. Они кажутся очень

далекими. Спотыкаясь, мы бежим к машине. Обычно по ночам у казармы горит фонарь, но

сейчас его нет, — наверно, сорвало. Над головами у нас, тягуче распиливая воздух, что-то

проносится и брякает о дорогу. Я не догадываюсь, что это, а Петя приседает и ойкает: —

Пресвятая мать-демобилизация! От пули не погибнул, так черепица башку срубит... Ить как!

Теперь сквозь вой ветра я слышу, как наверху, в клубящейся тьме, трещат доски на крыше

казармы. Хлестнув брызгами, пролетает еще черепица... Я закрываю голову рукой и с маху

натыкаюсь на борт грузовика.

Мы переваливаемся через борт, садимся на мокрый пол. На плечи нам лезут остальные

солдаты, перекатываются кубарем...

Машина резко берет с места, а мы сидим, плотно стиснутые, и даже не качаемся, когда

кузов кренится на поворотах. В затылок мне кто-то горячо дышит, сбоку привалилась

широкая, круглая, как афишная тумба, спина сержанта Лапиги, в колени уперся чей-то

сапог...

Сгорбясь в три погибели, Петя чиркает спичками,— все же хочет наладить курево.

Запалить цигарку ему удается, но проку от этого мало. На ветру цигарка горит стремительно,

как бенгальский огонь, и в одну секунду рассыпается искрами.

— Нда,— говорит Петя — Каюк табаку, пропали денежки...

Нарастает кипящий гул, — мы въехали под деревья. Хлестко стегают по кабине мокрые

ветки. Я отворачиваюсь, ставлю торчком воротник.

Сонная одурь у меня прошла, в голове свежо, ясно. И я вдруг задумываюсь над тем, как

любопытно все складывается.

Вот спали спокойно десятки людей, видели сны, далеки были в мыслях и от казармы и от

этой ночи. Но раздалось короткое слово, и люди уже одеты, вскочили в машину, едут куда-то

сквозь тьму, ветер, дождь... Им это привычно: позвала служба.

Но и для меня, оказывается, это стало привычным. Вот еду, и не удивляюсь, будто всю

жизнь поднимался ночами по тревоге...

Неисповедимы пути солдатские.

2

Говорят, что нет уже в армии таких подразделений, каким был наш инженерный батальон.

А жаль, честное слово. Пригодился бы многим.

Попал я в него неожиданно.

Инжбатовский писарь, отслужив положенный срок, увольнялся в запас. Взамен

понадобился грамотный человек; в штабах тренькнули телефоны, был отдан приказ — и

меня, вчерашнего новобранца, послали на новое место.

Я еще не стоптал первой пары сапог, гимнастерка на мне топорщилась, как

накрахмаленная, и, снимая головной убор, я еще по привычке ловил пальцами козырек,

позабыв, что на мне пилотка, а не гражданская кепочка... Я и знать не знал, что такое инжбат.

И в первую же полночь, едва я сомкнул веки, прогремела команда «подъем!» — прибыл

эшелон с инертными материалами. С меня стянули одеяло.

Я попробовал возмутиться, сказал, что не спал двое суток, едучи в поезде, и подняться не

могу... Все напрасно. Здоровенный командир отделения—Лапига стоял надо мною, как

медведь на дыбках, глядел непреклонно:

— Приказано поднять всех.

И не успел я очнуться, как уже шагал в строю, с лопатой на погоне, и толстым со сна

голосом подхватывал бравую песню:

...За прочный мир, в последний бой