— Я не лгала о том, что хочу учиться. — Она посмотрела ему в глаза. — И о том, что буду тебе преданным другом — тоже.

Дружба. Ничего не скажешь, занятное словцо для описания их отношений. А ведь он просил Маленького Джона не разбрасываться обещаниями.

— Я верил тебе. Я рассказывал тебе вещи, которые не доверял никому. А ты лгала мне.

— О том, кто я есть, и только.

— По-твоему, этого мало? Да это самое важное в жизни мужчины — то, кто он есть! Но ты ведь у нас не мужчина, верно? Почем тебе было знать.

Настал его черед нервно расхаживать по комнате. Ради всего святого, что могло сподвигнуть ее на подобный шаг? Может, она сумасшедшая?

— Тебя что, дома били? — Вот единственное оправдание ее поступка. Он, не понаслышке знавший, что такое побои, не отдаст ее в руки каким-нибудь извергам.

— Что ты, никогда! — Его предположение шокировало ее. — Но они хотели, чтобы я была, как все нормальные женщины, а я не могу. Не получается у меня, хоть убей.

Этот мучительный опыт был хорошо знаком и ему самому. Он знал, как это тяжело — пытаться сотворить из себя то, кем ты быть не можешь. «Ты когда-нибудь хотел невозможного?» — однажды спросил он Маленького Джона. Похоже, ответом было «да».

Он схватил ее за плечи и затряс, чтобы из ее головы выветрилась вся эта блажь.

— Думаешь, мужчинам неведом страх? Думаешь, нам не надо бояться тех, кто сильнее и больше?

— Но не всех мужчин в целом.

— Ни черта ты не смыслишь. Послушай меня, Джон, или как там тебя кличут на самом деле… Если в тебе есть хоть капля ума, то за время, пока ты жила среди нас, ты должна была понять, сколь много обязательств лежит на наших плечах.

Закусив губу, она отвернулась, и он еще раз хорошенько встряхнул ее.

— Ты поняла или нет?

Она сердито воззрилась на него и кивнула. Огонь в ее взгляде опалил его, и ладоням, которыми он все еще сжимал ее плечи, тоже стало жарко.

— И чтоб ты знала. Мужчинам нельзя, просто немыслимо даже думать о том, чтобы заниматься всяким непотребством друг с другом!

Он отдернул руки и выпрямился. Тошно было смотреть на нее, на себя самого.

— Но ведь ничего не было! — воскликнула она с упрямством Маленького Джона. Он видел — она свято верит в то, что он должен простить ее, как, очевидно, всю жизнь прощали ее родные. Ее не били, о нет. Ее избаловали донельзя. — Все обошлось. Мы… ты… Я же не мальчик, а женщина.

— Обошлось? Думаешь, я забуду, как ты держала меня за идиота? — Он и был идиотом, не заметив у себя под носом девчонку. А когда заметил, чуть было не потерял рассудок от похоти. — И когда ты собиралась прекратить этот цирк?

— Никогда! — выкрикнула она.

Наступила тишина. Он ошеломленно молчал.

А потом она зарыдала, судорожно глотая воздух и всхлипывая так горько, так надрывисто, что у него дрогнуло сердце.

— Я думала… — слова с трудом прорывались сквозь рыдания, — я думала, у меня получится притворяться вечно.

Да, из-за нее его мир полетел вверх тормашками. Но, покуда он скрывает свою боль, внешне его жизнь никак не изменится. Она будет развиваться в привычном ключе, какие бы страсти не кипели у него внутри. А вот жизнь этой девочки — если ее тайна выплывет наружу — окажется неминуемо разбита. Все, что было дорого Маленькому Джону, все его надежды и чаяния — все пойдет прахом.

Он шагнул к ней и, когда она испуганно отпрянула, замер на месте. Ясно. Теперь она боится его — несмотря на то, что столько времени прожила с ним в тесном соседстве. Впрочем, жила она под видом Джона, а тому опасаться было нечего.

— Я не обижу тебя. — Неужели есть нужда это проговаривать?

— Обидишь и сам не заметишь.

Ее омытые слезами глаза не отпускали его, побеждая его без слов, без прикосновений. Он непроизвольно заслонился от нее ладонью, но продолжал чувствовать на себе ее взгляд.

И мало-помалу он сдался. Под тяжестью необратимой правды его эмоции улеглись. Гнев отпустил.

Гнев. Но не похоть.

Жестом он пригласил ее сесть на кровать, ибо ничего другого в его комнате не было. Она присела на краешек, подвернув под себя ногу, а он на безопасной дистанции расположился напротив.

Довольно долго они молчали. Смотрели друг на друга.

Узнав, что она женщина, Дункан уже не мог воспринимать ее иначе. Светлые кудри — о, как она станет прекрасна, если отпустит волосы, — мягко вились вокруг ее лица. Голубые глаза были большими, ранимыми. Подбородок — квадратным, но по-девичьи аккуратным. Губы — не полными, но такими манящими. Он будто прозрел. Ее принадлежность к женскому полу стала для него очевидна.

Он перебирал в памяти мелочи, которые раньше ускользали от его внимания. Опрятность ее почерка. Изящество, с которым она подавала тарелки на стол. Тысячи примет предстали перед ним в новом свете.