— Как поживает Сандрина? – спросила tante Матильда.

— Замечательно, – ответил дядя Гастон. – Вся в делах. Она сейчас в Риме.

Не представляю, как я высидела до конца обеда. Он длился бесконечно, одно блюдо следовало за другим, и чем дольше он тянулся, тем слабее я понимала, что происходит. Они вели нескончаемые разговоры о ферме, о субсидиях, о паразитах, вызывающих заболевания у скота. Они обсуждали деревенские сплетни. Жаловались на засуху. Задавали вежливые вопросы о жене дяди Гастона, у которой было какое-то собственное дело. Я молчала.

— Ты сегодня какая-то тихая, Мари–Кристин, – сказал дядя Ксавье, сжимая мне руку.

— Как вы съездили в больницу? – спросила я. Ответа на этот вопрос я больше всего ждала и больше всего боялась.

Он презрительно фыркнул.

— Пустая трата времени. Я что, похож на больного? – Он широко раскинул руки, предлагая сидящим за столом самим оценить его цветущий вид. – Похоже, что меня надо срочно госпитализировать? Дураки они все, эти врачи. Ни черта не смыслят.

Гастон – у меня язык не поворачивался называть его «дядя Гастон» после всех этих глубоко интимных подробностей, которые нас связывали после той первой встречи, – Гастон посмотрел мне прямо в глаза.

— Рад тебя снова видеть, Крис, – сказал он. Его английский был таким же беглым, как у Селесты. – Давненько мы не встречались. С год, наверное.

Я подняла на него остановившийся взгляд. Реальность стремительно теряла всякий смысл. Что теперь происходит?

— Я не помню, – услышала я свой голос.

— Ты тогда как раз вернулась из очередной поездки.

— Правда? – равнодушно произнесла я. – Не припоминаю.

— И мы с тобой обедали в том итальянском ресторанчике. Как он назывался-то?

Мне стало ясно, что он задумал. Он намеренно кидает мне мяч, надеясь, что я потеряю равновесие. Он втянул щеки и застучал пальцами по столу, делая вид, что старается вспомнить. Но я не позволю мужчине, даже такому, от которого у меня слабеют коленки, играть со мной в такие игры.

— «Россини», – сказала я. Первое итальянское имя, пришедшее на ум.

Он громко расхохотался.

— «Россини», ну, конечно же, «Россини».

— На Эдвард–роуд, – ледяным тоном импровизировала я.

— В «Россини» отменно готовят рыбу, – сказал он. – Ну ладно, расскажи мне, какие перспективы в мире кофейного бизнеса, Крис?

— Да все такие же, – сказала я. Хочешь в игры играть – ради бога. Я тоже недурно играю.

— Ты отлично выглядишь, наверное, оттого, что преуспеваешь?

— Глупости, – изрек дядя Ксавье. – Это все солнце, питание и отдых. Поэтому у нее такой здоровый вид.

— Ксавье сказал, тебе повезло, едва на тот свет не отправилась, – продолжал Гастон.

— Мы ее даже не узнали, когда она приехала, – сказала Селеста.

— Я узнала, – возразила преданная Франсуаза.

Дядя Ксавье рассмеялся.

— Узнали, узнали. Не говори ерунды.

Селеста шлепнула Бригама по руке.

— Хочешь хлеба – попроси, – крикнула она. Он заплакал. Дети устали. Зоя клевала носом, уткнувшись в плечо Франсуазы.

— Отведи детей наверх, Селеста, – сказала tante Матильда.

Франсуаза сделала движение, чтобы встать.

— Я отведу, – сказала она.

Не успев подумать, я заявила:

— Сиди. Ты не доела.

— Да нет, почему, – вспыхнув, упрямо проговорила Франсуаза. – Я с удовольствием. Правда.

— Сядь и доешь сыр.

Селеста сказала:

— Зря ты вмешиваешься. Мари–Кристин.

— Это твои дети, – гнула я свое. – Сама их и укладывай.

Дядя Ксавье даже закашлялся от смеха. Я слишком далеко зашла, подумала я. Меня переполняло чувство опасной самоуверенности. Хмурая Селеста с побагровевшей шеей рывком отодвинула стул.

— Давайте быстрей и поцелуйте на ночь grandmaman [85] , – сказала она.

Двое мальчиков послушно подставили щеки для поцелуя и вышли из кухни. Я взяла на руки уснувшую Зою и вручила ее Селесте. Мы избегали смотреть друг другу в глаза.

Когда они ушли, Франсуаза сказала полушепотом:

— Да я же и вправду не возражаю. Мне нравится их укладывать.

— Чушь, – возразила tante Матильда. – Мари–Кристин абсолютно права. – Она произносила мое имя странно запинаясь, как будто в середине стояла запятая. – Доедай сыр.

Франсуаза села.

Дядя Ксавье прямо задыхался от хохота.

— Вот видишь, – сказал он Гастону. – У нее язычок острый как бритва.

Потом, когда мы убирали со стола, tante Матильда спросила Гастона, надолго ли он приехал.