— Это твой отец, – сказал дядя Ксавье, указав на мальчика с самодовольным лицом, стоявшего посередине.

Я перевернула снимок. На обратной стороне была надпись: «Матильда 8, Эрве 6, Ксавье 3».

— А вот здесь, – сказал он, тыкая пальцем в альбом, – здесь твой отец немного постарше.

Это была фотография школьника в штанах, доходивших чуть ли не до подмышек, который, в стиле тех времен, выглядел так, будто он толкает сорокатонную яхту. У него было закрытое, светское лицо. Оно для меня ничего не значило. Надпись внизу гласила: «Эрве – 1949». Это было малоинтересно. Мне больше понравилась фотография на противоположной странице.

— Это вы? – спросила я. Я знала, что он, потому что там внизу было написано: «Ксавье – juin [79] 1958». Но, очевидно, целью сего предприятия не являлся показ фотографий дяди Ксавье.

— Нет, нет, не смотри сюда, – сварливо сказал он, переворачивая страницу.

Жалко. Я бы хотела разглядеть его повнимательнее.

— Вы были очень красивым мальчиком, – сказала я. – Намного красивей моего отца.

Это было правдой в обеих реальностях.

Я прямо чувствовала, как ему это было приятно. Как он гордился собою.

— А вот, глянь-ка, – сказал он. – Это твоя мать. Видела этот снимок? Тут они как раз только обручились.

Я увидела красивую, испуганную женщину со светлыми пышными волосами в шерстяном костюме моды пятидесятых. Выглядела она совершенно растерянной, как человек, потерявший власть над происходящим. Рядом с ней стоял повзрослевший Эрве, засунув руки в карманы и спокойно улыбаясь.

— Он совсем не похож на вас, – сказала я.

— Да, Эрве от всех нас отличался, – сказала tante Матильда. – Гастон и Ксавье – одно лицо, а вот Эрве был совсем другой. Выше. Тоньше в кости.

Я вспомнила имя Гастон. Крис упоминала своего дядю, с которым она время от времени виделась. Он, возможно, был единственным человеком, который мгновенно раскусил бы, что я – фальшивка. Важно было выяснить, где он сейчас.

— Дядя Гастон…? – начала я. – Он в…? Где он сейчас?

— В море, – сказал дядя Ксавье.

— В море? – Я постаралась, чтобы в голосе не прозвучало удивление. И явное облегчение.

— А вот снова твоя мама, – дядя Ксавье перевернул следующую страницу. – Это она в Англии.

Это была свадебная фотография.

— Сколько ей тут лет? – спросила я.

— Очень молодая, – ответил дядя Ксавье.

— Девятнадцать, – сказала tante Матильда. – Слишком молодая. Совсем ребенок.

— Мне тоже было девятнадцать, когда я вышла замуж, – возразила Селеста, защищая мою мать.

— Ты – другое дело, – сказала tante Матильда.

А затем следовал мой первый снимок: ребенок на руках женщины с пышными волосами. Женщина улыбалась, но натянуто: губы ее немного кривились, как будто она испытывала боль. Затем пошли фотографии «Мари–Кристин, 2 ans [80] » (толстый карапуз, глупо улыбающийся в камеру и протягивающий к ней руки); «Мари–Кристин 3 ans» (ноги подлиннее, светлые кудряшки и непослушное выражение лица); «Мари–Кристин, 5 ans» (волосы прямее, неопределенного цвета, переднего зуба не хватает); «Мари–Кристин, 7 ans» (широкая щербатая улыбка, шорты, поцарапанные коленки); «Мари–Кристин, 8 ans» (волосы длиннее и темнее, почти того же цвета, что были у нее, когда я с ней познакомилась, улыбка почему-то смущенная, руки за спиной). Последнее лето во Франции.

— Какой я была страшненькой, – сказала я. приходя в опасное возбуждение. – Только поглядите, – я требовала, чтобы они убедились, что это была совсем не я.

Дядя Ксавье хотел перевернуть страницу, но я его удержала. Здесь была еще одна фотография, которую я хотела рассмотреть. В ней было еле уловимое сходство с «Dwjeuner sur l'Herbe» [81] . На переднем плане, на коврике перед открытой корзинкой сидела tante Матильда, как две капли воды похожая на себя нынешнюю. Рядом сидела еще одна женщина с печальным, землистого цвета лицом,

с красивыми глазами, глядящими прямо в камеру.

— Кто это? – спросила я.

— Моя жена, – сказал дядя Ксавье. – Твоя тетя Женевьева. Помнишь ее?

— Нет, – ответила я.

— Она долго болела.

— Рак, – сказала tante Матильда. – Умерла три года назад.

Две пухленькие девчушки в одинаковых платьях с бантами в волосах сидели рядом с ней, с вытянутыми прямо перед собой ногами и скучными лицами.

— Селеста с Франсуазой? – спросила я tante Матильду.

Она кивнула.

Перед ними в траве лежал на животе молодой человек, почти юноша. Рядом валялась его смятая рубашка. Верхом на нем восседала девочка, которую я теперь называла местоимением «я». А на заднем плане, не подозревая, что фотограф делает снимок – никто кроме печальной жены дяди Ксавье не обращал на это внимания, – сидел дядя Ксавье с моей матерью. Все его внимание было сосредоточено на ней, словно она говорила ему что-то столь личное, столь интимное, что он боялся пропустить хотя бы слово. Она сидела, обняв колени, голова наклонена к плечу, волосы (пышная завивка опала) мягкими, светлыми кольцами спускались ей на глаза.