– Doucement [40] , – мягко сказала женщина. – Doucement.

Я открыла глаза и постаралась сфокусировать на ней взгляд, понять, кто она, но эти усилия меня утомили. Она взяла меня за запястье. Оно вяло висело где-то вдалеке, будто мне не принадлежало. Провода и трубки отходили от запястья к далеким аппаратам. Я всхлипывала от боли, как дитя, будто эти всхлипывания, могли заставить какого-то могущественного волшебника пожалеть меня и избавить от боли. Я звала маму, давно покоящуюся в земле. Я хотела, чтобы кто-нибудь принес бутылки с горячей водой и унял боль, но никто не шел. Я плакала потому, что, несмотря ни на что, была здесь (секунды тянулись одна за другой, а я все еще была здесь); потому, что я потеряла способность слышать тот прекрасный звук и плыть по течению; потому, что не могла вынести столько боли.

Много позже появился человек в белом.

— Добрый вечер, – сказал он. – Как вы себя чувствуете?

Он говорил по–английски, но это не помогло. Слишком много времени уходило на то, чтобы до меня дошел смысл слов; они так странно наслаивались друг на друга. «Как вы себя чувствуете?» – какое абсурдное и трогательное сочетание звуков. Я повторила их про себя.

Как я себя чувствую? Я чувствовала себя каждой частичкой кожи, ушами, горлом, языком. Чувствовала себя внутренностями, костями, волосками на руках…

Он коснулся моей руки.

— Мисс Масбу? – позвал он. – Вы очнулись?

— Нет, – сказала я, имея в виду, что меня зовут не Масбу.

Он сел. Стул шаркнул по паркету, от этого звука у меня даже зубы заныли.

С минуту он сидел молча. Мой взгляд медленно фокусировался на нем.

— Вы помните, что случилось? – спросил он чуть погодя.

Я хотела заговорить, но произносить слова оказалось трудно. Единственное, что я смогла выговорить, было «нет».

— Вы попали в аварию, – объяснил он. – Простите, конечно, я должен был представиться. Доктор Верду. Ги Верду, – говорил он медленно, словно понимая, как мне трудно. – Авария на дороге, – сказал он. – Вы сидели за рулем машины, которую взяли напрокат в Кале. Это вы помните?

— Нет, – сказала я, имея в виду, что никогда не брала напрокат машину в Кале.

— Лопнула шина. Вы потеряли управление.

— Да, – сказала я. По крайней мере, в этом он не ошибся.

Он, похоже, остался доволен. Похлопал меня по руке.

Совершив неимоверное усилие, я попыталась задать вопрос.

— Девушка… – начала я.

— Мисс Хьюис. Да. Она была… – Он замолчал и откашлялся. – Вы ее знали?

— Нет, – сказала я, доведенная до изнеможения всей этой чепухой, нагромождением ничего не значащих слов. Что еще за мисс Хьюис? О ком он, черт побери, говорит? Он, наверное, спутал две разных аварии. – Нет, нет… Нет…

— Кэтрин Хьюис. Да. Она путешествовала вместе с вами, – он кивал мне, подбадривая.

— Нет, – сказала я. И попыталась объяснить, что все было совсем по–другому, что это я голосовала на шоссе и остановила попутку. – Голосовала… – сказала я, хотя, едва это слово попало мне на язык, оно тут же потеряло всякий смысл. – … Голосовала…

— Ага, понимаю. Понимаю. Она просила ее подвезти.

Я начинала злиться.

— Нет! Я… Я…

— Не торопитесь. Так и должно быть. Это из-за лекарств.

Его добро та меня растрогала, и я заплакала. Мне нужно было поговорить с Крис. Крис все разъяснит. Я не могла. Не могла сконцентрироваться, мешала боль. Не могла заставить слова подчиняться.

— Где она? – Я попыталась сесть, но ничего не получалось.

Он нежно похлопывал меня по руке и, не сводя глаз с костяшек моих пальцев, с поразительной тактичностью пояснил – почти шепотом, – что мисс Хьюис погибла в автокатастрофе.

— Нет, – сказала я, потому что это уже становилось смешным, я опять не могла совладать с ситуацией, опять не могла удержать руль. – Нет, не Хьюис. Крис. Крис Масбу.

По какой-то неясной причине этот ответ, кажется, удовлетворил его.

— Хорошо, – сказал он. – Просто отлично. – Он посветил мне в глаза маленьким фонариком, ослепив меня. Серая тень двигалась за его спиной. – Сестра Мари–Тереза даст вам снотворное.

Я закрыла глаза. Снотворное мне не понадобится. Я и так вымоталась до предела.

— Нет, – сказала я, но меня, похоже, никто не слушал, и вскоре после этого боль ушла. Я стала легкой, как воздух, и поднялась над кроватью, и воспарила над мебелью. Когда я проснулась в следующий раз, день был уже в разгаре. За ночь комната, вероятно, уменьшилась, и стены теперь стояли прямо и заканчивались, как им и положено, потолком. Сестра сидела на стуле около окна и шила.

— Все болит, – возмущенно сказала я. Боль перестала заслонять собой мир, только досаждала.

Она обернулась ко мне.

– Je regrette. Madame, je ne parle pas anglais [41] .

Она отложила шитье и вышла из комнаты.

Спустя несколько минут прибыл доктор Верду. Он оказался очень молодым человеком с рыжими волосами – вчера я этого не заметила.

— Доброе утро, – сказал он. – Вам лучше?

— Все болит, – пожаловалась я.

Он осмотрел аппараты, к которым я, кажется, была присоединена, и сверился с картой на спинке в ногах моей кровати. Потом откинул одеяло. Я была обмотана бинтами и пластырем.