Слёз

И стыда.

* * *

Полковнику Буданову

Войной

Сменяется

Война.

Темны

От зёрен черных

Всходы.

Куда стремишься ты,

Страна,

С державным знаменем Свободы?

Года. Беда.

Гробы в свечах.

Судилищ диких

Полигоны.

И на полковничьих плечах

Гвоздьми

Прибитые

Погоны.

* * *

Пришел солдат из плена

И чувствует душой:

Родные пахнут стены

Обителью чужой!

Кругом чужие лица.

И всё без перемен.

И больше жизни длится

Бесчеловечья плен.

Прополз по лихолетью.

Пришёл

В свою страну.

Напился,

Сделал петлю

И завершил

Войну.

122

МЕЛЬНИЦА НА КОСТЫЛЯХ

У поэта есть два, казалось бы, взаимоисключаю-

щих стихотворения. Вот одно:

* * *

Живу в другой стране.

Звонят колокола.

Из той, где прежде жил -

Ни отклика, ни звука.

Всё - думы. Все - дела.

И память подвела -

Когда и с кем была

Последняя разлука.

Гуляю иногда.

Вдруг резкий окрик:

«Стой!»

Я замедляю шаг,

Едва соображая,

И с болью сознаю:

Не свой... Не свой? Не свой!

Чужой я для неё.

А эта -

Мне чужая.

И другое:

...А я без смутной вести

За краем вижу брод.

Сейчас, на этом месте,

Рождается народ.

Ситуация для этого автора не такая уж необычная: у него много про-

тивоположного, казалось бы, взаимоисключающего, сливающегося в по-

лифонию, которая после некоторого привыкания совсем не кажется про-

тивоестественной.

Обратимся к первому стихотворению. Если идти по упрощённому ва-

рианту - типичное состояние человека старшего поколения, выкинутого

из жизни (нищета, маленькие пенсии, обидно за падение Советского Со-

юза, раздражают «новые русские» и т.д.). Хотя типичный представитель

старшего поколения о Союзе тоскует, а поэт говорит: «Я той стране - чу-

жой...» То есть это скорее диссидент, а не поклонник системы.

В состоянии выкинутости всегда оказывается часть населения при ре-

волюциях (кровавых, как в семнадцатом году, или относительно мирных,

как в девяносто первом). Это состояние Владимира Набокова, в ночном

кошмаре мысленно возвращающегося в Россию, чтобы быть расстрелян-

ным в одурманенном цветущей черёмухой рву. Оно знакомо беженцам -

бывшим советским гражданам всех волн эмиграции, почти независимо от

того, как складывалась дальнейшая судьба. В данном случае речь идет о

внутренней эмиграции из обеих стран - и бывшего Советского Союза, и

нынешней непонятно какой России. У поэта рождается страшный образ

Родины в виде мельницы, бредущей на костылях:

123

Вольная-вольная воля.

Лунное-лунное поле.

Вдаль убегающий шлях.

И через лунную жижу

Движется - чувствую, вижу -

Мельница на костылях.

Шаркают свайные ноги.

Скорбно скрипят костыли:

«Я заблудилась

В дороге.

Родина я. Постели.

Крови потеряно много.

Все упованья - на Бога.

Сядь. Я забудусь чуть-чуть.

Как же далёк еще путь»...

Это рождение человека, если хотите, и есть обретение независимости,

к которой даже в век свободы стремится далеко не каждый.

– Под то, что названо перестройкой, - говорит Михаил, - было вложено

столько надежд и желаний... Сколько было лозунгов, криков о независи-

мости республик, составлявших бывший СССР! После всего того, что они

выстрадали, все были достойны этого и получили. Но я не увидел стремле-

ния к духовной независимости каждого человека. Пробурчали с тяжелого

похмелья «День прощения»... Кто кого простил? Тех, кого не догрохали?

Кто из страха объявит себя простившим? Перемены метафизичны: од-

ним - вечно мордовать, другим - вечно прощать? Истинных преступни-

ков столько же, сколько истинно верующих, остальных создают обстоя-