– “Присесть позволите?”.

И медленно, едва переступая с ноги на ногу, склонив голову, движется к княжескому месту, почтительно ведомый под руки с одной стороны Токмаковым, с другой-Матутой. Один полон покорности, другой- рабского трепета. А “он” изволит издеваться, и сколько дьявольской насмешки, худо скрываемого презрения, подозрительности слышится в его словах:

Ей ей, спасибо!

Да как еще сажают-то: вдвоем!

Как подобает, по-христиански:

Направо ангел, налево дьявол…

Царь с силой бросает слово “дьявол” и при этом как взмахнет руками… обоих так и стряхнул; Матута, ни жив, ни мертв, в угол отскочил.

И вдруг принимает самый смиренный, самый покорный вид, прикидывается таким несчастным, хуже которого во всем обширном царстве Российском не сыщется, и униженно произносит:

– Да я-то скудоумный,

Я худородный, грешный раб Господень…

Он при этом еще и сгибается несколько, да потом вдруг как двинет рукою о стол:

– Вас разберу!

Смертельным холодом повеяло от этого “разберу”. Он разберет! .. Сел грозный царь. Ну, что же, теперь не худо и отдохнуть, и душу отвести: пожалуй, не худо и позабавиться чем ни на есть… И узнает царь, что есть у князя дочка уже на возрасте.

– Подросточек?

Одно это слово произносится с неподражаемой интонацией, на которую способен только Шаляпин, одно это слово вдруг освещает целую область духа, темную и жуткую, где господствуют первобытные, жадные позывы грубой плоти.

– Вели-ка поднести.

Многозначительно звучит это на вид такое простое “поднести”; дескать, посмотрим, может и позабавимся маленько.

Входит Ольга в пышном наряде, смущенная, в руках ее поднос с чаркой; медленно приближается и склоняется перед царем. А он, обратясь к ней: “Ну, поднеси теперь и мне, да не с поклоном, поцелуем”, -встает, как бы прихорашивается и подходить к ней за поцелуем: тут как глянут на царя ее глаза, да прямо в душу, и что-то в этой душе давно забытое мгновенно шевельнулось.

— Что?.. Что такое? Мати пресвятая! ..

Не навожденье ль?..

Смутился! Грозный царь смутился! Человеческое проснулось в нем, какие-то невидимые нежные нити протянулись от чистой девичьей души к душе… кого же? Иоанна Грозного! .. Точно Бог и Дьявол стали лицом к лицу… Вот какая-то едва заметная тень скользнула по лицу царя, что-то дрогнуло в углах рта… “Не хочешь ли со мной поцеловаться?” - но уж нет в этих словах прежнего значения, и смех, которым он вдруг разражается, звучит неверно и насильственно.

– Пожалуй, что теперь и закусить не худо. Пригожая подруга Ольги подносит ему пирог с грибами. Царь почти в духе. Видно, миновала гроза, свободнее стало дышать.

Ты, княжна, в гости к нам

Приезжай-ка, не бойся;

Там у нас, на Москве,

Теремок есть высокий.

Это обращение звучит необычайно нежно, но голос сразу становится повелительным:

– Пора хозяйке отдохнуть.

И после малого размышления принимается за еду. Но пирог то, ведь, псковской, и хоть говорят, будто он с грибами, а все ж таки, Бог его ведает, чего туда наложили эти крамольники. И царь сперва подозрительно приглядывается к нему, осторожно отламывает кусок, заглядывает в самую середину, нюхает, что-то презрительно отбрасывает в сторону и. наконец, осторожно решается положить в рот самый небольшой кусок! .. Мимоходом, он роняет:

– Я все хотел тебя спросить, князь Юрий.

На ком ты былженат?

Упоминание о Насоновой поднимает вихрь в душе царя… А старый князь рассказывает ему про то, как умерла Вера, оставив на его руках свою дочку, Ольгу. Во время рассказа лицо Грозного выражает напряженное внимание, он весь ушел в созерцание чего-то давнего; с той норы столько было пережито пестрого, дикого и кровавого, что далеким сном кажется этот отголосок былой любви. Это глубочайшее внутреннее переживание отражается на его лице почти чудесным образом, до того самые приемы мимики нежны и тонки в своем художественном совершенстве…

Князь Юрий кончил… Что-то шевельнулось в самых тайниках царева сердца, что-то защемило душу:

– Помяни, о Господи, рабу Твою во царствии Твоем!

Бесподобно выражено молитвенное настроение в этом piano, являющемся шедевром звуковой передачи.

Минутная борьба происходит в душе, и вот… смягчилось жестокое сердце, и по суровым чертам лица как будто скользнула тень благости.

Царь встает. Руки дрожат…

– Да престанут все убийства! ..