Выйдя на песчаное дно текущего в глубине оврага, почти высохшего ручья, он перевел коня с шага на рысь. Таким образом, всадник значительно сократил себе путь и остался невидимым для разбойников, наблюдающих из леса за петляющей среди холмов и оврагов где-то наверху дорогой. Вскоре овраг закончился, и он выехал на открытое пространство. Лес был позади, а впереди, под лучами яркого полуденного солнца, его глазам открылась знакомая с детства картина. Дорога вилась по бескрайней холмистой равнине, покрытой желтыми пятнами полей созревающей ржи, разделенной межевыми полосами, и зелеными островками среди них, уцелевшего леса. Вдали, у одного из таких островков, чуть отстоявшего от дороги, курился еле заметный дымок. Всадник, направил скакуна в его сторону.

На лесной поляне, отделенной от прилегающей дороги кустарником, под тенью большого развесистого дерева, вокруг скатерти с остатками пищи: кусками хлеба и копченой свинины, расположились для отдыха четыре почтенного возраста воина. На сучьях дерева, на поясах, висело их оружие: сабли и саадаки(14). Из травы торчали голенища и подошвы снятых для просушки сапог. Трое из ветеранов дремали на подложенных под себя рогожках, а четвертый, седоусый, с изуродованным сабельным шрамом лицом, часть которого скрывали свисающие с губы усы и густая опрятная борода, сидел, прислонившись к стволу дерева. Он смотрел на дорогу и о чем-то думал. Неподалеку, среди деревьев стояли несколько подвод, с накрытым холстом грузом. Под ними, дремали возницы, каждый под своей подводой. Рогатины, копья с длинными и широкими наконечниками, под которыми находились по две перекладины, предохраняющие оружие от глубокого проникновения в

рану, лежали рядом с ними. Низкорослые, мохнатые лошадки и гордые скакуны, привязанные длинными поводьями к деревьям, щипали траву. На большом удалении от подвод, ближе к дороге, тлел костер с подвешенным над ним казаном. От него исходил запах слегка подгоревшей пшенной каши с салом. Периодически у котла появлялся, обходящий лагерь дозорный, молодой, тонкий и гибкий, черноглазый парень в железном шишаке и болтающемся на нем, явно не с его плеча, тягиляе. Он пробовал кашу на вкус, вынутой из-за пояса деревянной ложкой и подбрасывал сучья в костер. Место для стоянки было выбрано здесь не зря. Рядом с леском, в овраге шумел ручей.

Услышав приближающийся стук копыт, человек со шрамом поднялся. Стало видно, что он не высок ростом, но плотен телом и широк в плечах. К нему, путаясь ногами в длинных полах тягиляя, подбежал встревоженный дозорный с сообщением:

– Ерофеич! Кажется к нам!

Ерофеич прислушался.

– Не беспокойся Тиша! Это Васька Скурыдин возвращается! Я его в дальний дозор посылал!
– успокоил он его.

Разговор разбудил отдыхающих. Кряхтя и кого-то, ругая, они начали подниматься. В это время на поляну, совершив прыжок на коне через кустарник, влетел всадник. Лихо, осадив коня, он спешился и, привязав его к ближайшему деревцу, подошел к ждущим его воинам.

– Ну, как там Вася?
– торопливо спросил его Ерофеич. Встревоженное лицо Васьки, покрытое крупными каплями пота, стекающими из-под козырька “бумажной шапки”, не предвещало ничего хорошего.

– Плохо, Дружина Ерофеев!
– ответил разведчик.
– Нас ждут!

Положение было ужасно. Старый воин предполагал такое развитие событий еще две недели назад, с той памятной грозовой ночи, когда раскаты грома и блеск молний с вечера не давали спать жителям слобод небольшого, но славного городка-крепости под названием Донков(15). Небесная канонада, сотрясавшая стены домишек обывателей и служилых людей не помешала Дружине Ерофееву, сыну Демина, сотскому городовых стрельцов, после вечерней молитвы забыться крепким сном. Он сутками слышал и не такое под стенами Казани и осажденных ливонских городов. Но ночью его разбудил звон осадного колокола. Кто-то неумело бил в набат.

“Неужели сторожа крымчаков и ногаев проспали?” - первым делом подумал он. Но супруга, успевшая встать раньше его на дойку буренки, взглядом показала на паюсное(16) оконце, освещенное заревом где-то бушевавшего пожара:

– В остроге что-то горит!

Натянув сапоги и прикрыв исподнее накинутым на плечи “носильным” коричневым кафтаном, на ходу застегивая пояс с саблей, сотский выскочил на улицу. За стенами острога, металось пламя. Воротники, не спрашивая, пропустили его через настежь открытые ворота, и он, пробежав через проход в башне, оказался на площади. Служивые и посадские, выстроившись в цепочку, из темноты передавали ведра с водой к охваченному пламенем казенному амбару, в котором хранились государственная казна, зелье(17), свинец и пушечные ядра. Несколько смельчаков из казаков, ободряемых осадным головой(18) боярским сыном Муромцовым, попытались войти внутрь его, но сразу же выскочили обратно. Начала рушиться крыша и горящие балки полетели на них. Зеваки, благоразумно державшиеся на расстоянии, отошли еще дальше.

“Сейчас взорвется зелье! Разнесет всех!” - подумал стрелец. Подбежав к Муромцову, Ерофеич заорал на него:

– Отводи людей! Сейчас рванет!

Народ, услышав опытного стрелецкого начальника, наконец-то осознал опасность происходящего и побежал прочь от амбара. Сотскому пришлось тащить от огня упирающегося Муромцова, который, потеряв рассудок, рвался в огонь.

Предупреждение Дружины Ерофеева было своевременным. Бочки с зельем начали рваться вдогонку бегущим. Несколько мелких взрывов завершил большой, раскидавший вокруг горящие бревна и оставивший на месте Казенного амбара воронку сажени(19) три в диаметре и полторы в глубину. Люди, охнув, пришли в себя и принялись тушить остатки огня. Зеваки собрались вокруг воронки.

Уже светлело. Оставив на месте, так и не пришедшего в себя Муромцова, Дружина Ерофеев подошел к собравшимся в кружок представителям городской знати. Среди них выделялся богатой одеждой и гордой осанкой воевода Яков Вельяминов. На нем был красный атласный кафтан, из-под выреза которого виднелся вышитый золотом белый воротник рубахи. Пояс стягивал малиновый шелковый кушак с золотыми кистями. Бархатные малиновые штаны были заправлены в темно-красные сафьяновые сапоги. В спешке, воевода забыл шапку и легкий ветерок трепал его черные с проседью кудри, спускающиеся на аккуратную кудрявую бородку. Здесь же стояли стрелецкий пятидесятник Шевелев, дьяк приказной избы Семин, настоятель прихода церкви Успенья Богородицы отец Симеон и чуть поодаль два дворянских холопа. Воевода допрашивал стоящего этой ночью на часах у дверей казенного амбара стрельца Сеньку Новикова. С его слов, в покрытую тесом крышу попала молния, от которой она сразу загорелась. Вызванный им стрелецкий пожарный расчет с огнем не справился и тогда Сенька ударил в осадный колокол. Решив не напрашиваться на вопросы, сотский, осторожно отойдя от собравшихся, так, чтобы его не заметили, поспешил домой. Конечно, Сенька все сделал по уставу, да и не его он сотни, но мало ли, что у начальства может быть на уме!