Было бы сущей нелепостью рассматривать представшую взору панораму, как очередной виток тесьмы предшествующих заключений. Меня окружали громоздившиеся друг на друга песчаные гребни. Они высились повсюду и окаймляли горизонт. Красное солнце с изощрённым пристрастием испепеляло округу, а кипящий воздух прожигал ноздри яко раскалённое олово. Я находился в чуждом мне краю - в гибельно красной пустыне, необъятной, неприветливой и безмолвной точно сама смерть. Гонимый свирепым гладом и жаждой, я подняться на ноги и побрёл в ближайшие окрестности. Кончено, деяние это не граничило со смыслом, но, всяко, прельщало куда более, чем праздное гниение на месте. Вокруг властвовал унылый тропический пейзаж: ни единого деревца или ручейка, лишь возвышающиеся вокруг да около, песчаные исполины. Натуженная опасливость жалила мысли неверием в иссохшую безмятежность обстановки, она тщилась выискать иную, сокрытую явь происходящего. Верности ради стоит отметить, что дьявольское недоверие обладало и светлой стороной: оно понуждало меня колотить пустоту, в надежде выбраться к гипотетическим воротам, высящимся на рубеже былой жизни и песчаного забвения. Темная же сторона, как отметил ранее, внушала скрытую угрозу в лживом молчании барханов. Что если они, - казалось бы, безобидные олицетворения пустынного рельефа, - в действительности имеют совсем иную природу, - природу темного и древнего разума, что поджидал нас за гранью реальности? Мои страхи к одушевленной и хищной яви барханов, распалялись краткими песочными струями, учащенно скатывающимися с вершин. Уж не дрожь ли неведомого чудища порождала их?

Ноги шли наперекос друг другу. Зигзаговидной походкой, да крепко сцепив руками недужившую голову, я направился к вершине ближайшего бархана. Треклятая жара, приумножила натиск так, что с каждой минутой требовалось приложить все больше усилий, дабы сделать шаг. Должно быть, я походил на гордую шхуну, чьи белоснежные паруса, в пику всем напастям погоды, продолжали тянуться ввысь из бурлящей пучины.

А у подножья ближайшего бархана, когда изнеможение захлестнуло через край, стало ясно, что вверх, в моем положении, забраться людским методом не получится. Оставалось лишь ползти, сподобившись мерзкому насекомому. И благо, маячившая в раздумье надежда, могла сподвигнуть на любые унижения. Я наклонился, уперся руками в песок и пополз к вершине. И тут я, впервые за все время странствования по этим окаянным чертогам безумства, залился слезами. Дикий рев отчаяния и ужаса эхом пронёсся над вершинами барханов. Вот так вот, накануне я втихаря насмехался над паршивой крестьянкой, овдовевшей за бунтарские наклонности муженька, а нынче сам был пронизан чувством, подле которого горесть потери близких покажется упоительным сном.

Я продолжал ползти, яростно швыряя песок по сторонам. Одежда обернулась сплошными лохмотьями, страшно было представить, как я гляжусь со стороны: молодой человек, облачённый в бедняцкое тряпьё, ползет вверх по песчаному склону, одержимый неистовым рёвом, в след которому, с реющим чёрным знаменем в руках, шествовало безрассудство. Я почти было добрался до вершины бархана, как вдруг меня постигла неудача - не сумев совладать гневом, я, превзойдя себя в ярости, с коей безудержно и бессмысленно швырял песок в стороны, не удержался на склоне и кубарем покатился вниз. Ритмичный хруст суставов и костей рокотал меж барханов. В небо, что не доля, устремлялись яростные вопли. Я опасаюсь что времени, отведённого на изложение сего письма, непозволительно мало для полного описания дьявольской боли, усиливавшейся с каждым переворотом.

Приземлился я лицом в раскаленный песок и где-то с полминуты лежал бездыханный, засим моментально оклемался, вскочил на ноги и одарил солнечное небо добротной порцией брани. Но не тут-то было. На северо-востоке, на вершине одного их барханов, мой взгляд столкнулся с человеческой фигурой. Одно горемычное чудо краше другого, - подумал я. Разум буквально низвергнулся в стремнины упований, невзирая на сомнения, относительно людской принадлежности фигуры. Однако и на мираж она не походила. Когда же я приметил, что фигура неблагосклонно обращалась к кому-то на противоположном склоне бархана, то выбросил из головы все неясности и стремглав заковылял в её сторону. Будь то даже главарь пустынных разбойников, славящийся омерзительным обхождением с подданными, я все равно тщился поговорить с ним. Незнакомец был облачен в потрепанный арабский кафтан, подчеркивающий его сутулую фигуру. Потускневший орнамент на рукавах свидетельствовал о некогда былом величии одеяния. Головным убором незнакомца был ветхий платок, опоясанный кожаными жгутами на макушке.

Движимый безрассудным упорством, я одолел расстояние до вершины ближайшего к северо-востоку бархана, где стоял загадочный арабский сударь. Порою, изощрённой порцией бездумной любови к бытию и слепого упования на спасительный проблеск, можно перебороть и самый ярый недуг. Мне удалось приблизиться к арабу почти бесшумно. Во многом тому сопутствовал безудержный гнев, изливающийся в адрес бедняги на противоположном склоне – бесноватым ором незнакомец заглушал самого себя. Стоя на шаг позади озверевшего смутьяна, я кое-то время робел окликнуть его, ибо колкие узы предосудительности несколько укрощали слепорождённый запал стремлений. А вдруг ко мне обернется, не человек, а бесформенная масса с расползающимися в стороны воронёнными щупальцами, или, того хуже, - сгусток зловещего морока? Рисковать нечем, - подумал я, обратив трепет вспять, - краше быть в мгновение ока растерзанным неведомой тварью, нежели томительно гибнуть в агонии жажды и крепнущего умопомрачения. С оными думами, я робко дернул юродивого за плечо. В ответ получил сокрушительный удар локтем с разворота и пал оземь! Хотел было встать и проучить нечестивца, но все благородные позывы вытрясла дрожь, порождённая чувством жгучей стали клинка у выи. Тот смотрел на меня обезумевшими зеницами, точно в недалёком прошлом был очевидцем грандиозного катаклизма. От напряжения чело умалишённого поросло паутиной вен, а зубы зловеще скрежетали сквозь повязку, прикрывавшую нижнюю половину лица – бедняга давненько увяз в трясине безрассудства, и нечто извне все это время морило его разум безмерными ужасами. Оно брало его в путешествие по тёмным чертогам султана всех демонов, заставляло лицезреть, как под влиянием колоссальной мощи рушится некогда величавый город Сарнат и как океанские пучины нещадно поглощают таинственный Р’льех. В глубине души я проклинал умалишённого араба, самым что ни наесть острейшим злословием, не ведая о вышеупомянутых событиях.

Дерзновенный араб все ещё не спускал глаз, временами поглядывая то на лезвие, то на меня. Я поднял руки в знак своей безоружности и отсутствия дурных намерений. Незнакомец приподнял брови, и вены исчезли с его запёкшего чела. Он обернулся на юго-запад и овеял пустынную ширь с недюжинным подозрением. Уж ни сошёлся ли араб со мной во мнении насчёт диковинных песчаных струек? Немного помешкав, тот, наконец, он убрал шамшир обратно в ножны и побрел вниз с бархана на северо-восток, - в ту сторону, куда совсем недавно низвергал град проклятий и брани. Приложив немало мощи, я встал на ноги и последовал за ним с возрождённым чувством осмотрительности. В раздумьях созревали иглистые доводы, гласящие, что араб счел мою шкуру «чрезмерно недостойной» и спустился с бархана, дабы отдать приказ своим головорезам обчистить и растерзать меня. Уразуметь, что все это лишь плод дьявольского и безустанного в своём разгуле воображения, мне удалось, достигнув северо-восточного склона песчаного холма. Чашей излияния брани оказалась не гурьба разбойников, а лишь невинный верблюд, кой чрезмерно долго справлял малую надобность. Впервые, за время каторжных странствований, лицо моё прояснила улыбка.

Хромой поступью, да всхлипывая на каждом шагу, я направился к месту, где безумный наездник поправлял узду скакуну. Ценности во мне араб не заприметил, токмо искоса одарял равнодушным взглядом, вслед за чем возвращался к работе. Я подошёл к нему, схватил за локоть и принялся неистово упрашивать, дабы тот взял меня в путь. Меня даже не интересовала конечная точка маршрута, ибо всяка бесовщина виделась краше гибели в песках. К своему удивлению и немалому ужасу, я вдруг заговорил на абсолютно чуждом наречии, хотя и мыслил на родном русском языке. Немало дивясь наваждению иного слога, я обещал арабу знатную плату и часть своих земель, коль тот вызволит меня из пустыни. Не всякого рода самодур в силах отвергнуть столь баснословную плату. Однако на нечестивца, чей рассудок обветшал для мирских утех, пуще кафтана, что сидел на нём, уловки не действовали. В порыве отчаяния я стал трясти истукана за локоть моля о помощи и снисхождении. Наконец, араб соблаговолил обернуться в мою сторону. Он нахмурил брови и указал корявым пальцем на юго-запад, я отвёл взор и обомлел от узренного кошмара. На нас, сотрясая геенским ревом пустыню, надвигалась чудовищная и неумолимая в своей безудержности песчаная буря, - незыблемая и смертельная, точно чумной дым, исторгаемый из чрева катабасиса. В сопровождении язвенного нимба молний, песчаные столпы рвались ввысь чуть ли не до самого неба. Настоящий ад, порожденный силами природы, надвигался на нас, расстеливши во все дали свою тлетворную ауру. И даже ныне, во время письма, длань моя и иже с ней сознание дрогнут, когда в памяти всплывает колоссальный в своей кошмарности облик стихии.

– Заккумы, - сипло прошипел он.

Расстояние между нами и бурей, располагало к тому, чтобы оседлать верблюда и стремглав помчаться прочь от песчаного безумия. Ошеломленный доселе невиданной жутью, я сжал десницу араба, что было мощи, и принялся умолять его. И вновь столкнулся с неучтивым, сияющим пустотой взглядом. Когда же араб вскочил на верблюда, то я, наплевав на дворянскую честь, пал ниц перед ним и животным, в стремлениях возжечь в нем искру жалости. Я молил безумца с искренностью, с коей не тягался бы и Флягин, умоляющий христианских миссионеров вызволить его из плена татарского. Безумец хлестнул верблюда и умчался вдаль. А я, оскорблённый и раненный, все ещё стоял на коленях и ревел как дите.