я к былому прикасаюсь,

карусель из дней кружится,

что же от меня осталось?

Пожелтевшая бумага

да помятые конверты,

на полях плащи и шпаги,

эполеты, эполеты…

Ах, мой милый, неужели

постарели наши чувства?

Или это мы стареем?

Грустно, рыцарь.

О, как грустно!

Назови печаль усладой,

дай в руках твоих согреться,

постарела лишь бумага,

но как прежде бьётся сердце.

Ты всё тот же – плащ и шпага,

Б-г с ней, с глупою бумагой!

Рукой подать, – а всё ж не прикоснуться,

и Яблочного Спаса жар остыл…

Мы просто не успели оглянуться,

засахарился летний мёд на блюдце,

и яблоки печалятся, желты.

Рукой подать, – а всё ж не оказаться

у яблони, светящейся в ночи,

чтоб на траву примятую бросаться

и падалицы трепетно касаться,

и слышать, как ты рядышком молчишь.

Рукой подать, – а всё ж не заблудиться,

хоть Спаса в октябре простыл и след.

Всё дальше наши взгляды, наши лица,

но сок под тонкой кожицей струится,

и источает мякоть нежный свет.

Рукой подать, – а всё ж не прикоснуться,

нет летних нот в октаве октября.

Но этот голос мне помог вернуться,

туда где мёд, как золото, на блюдце,

и ты молчишь…

и яблоки горят.

Маме

Потаённые струны души

растревожит мотивчик знакомый,

и покличет мирок заоконный,

что когда-то казался большим.

Там синее небес высота

и нежнее дыхание мая,

К восходящему солнцу взмывает

голубей сизокрылых чета.

Своё сердце не в силах сдержать

за четою лечу голубиной

к дому, где у калитки рябина,

где лежит моих странствий межа.

Пять шагов до родного угла

не осилить – такая усталость.

Мама, ты? Ты со мной не рассталась,

ты морщинкой у губ пролегла.

Босиком по росе – не серчай,

мам, я мигом: туда и обратно;

Там под яблоней заросли мяты,

ты ведь будешь заваривать чай?

Отчего-то слезятся глаза…

стали вдруг бесполезны вокзалы,

все слова, что тебе не сказала

не смогу и сегодня сказать.

Круглый стол. Настежь в сумерки дверь....

Нет на свете местечка укромней;

Без любви твоей в мире огромном

Мне ещё холоднее теперь.

Вот и чай подоспел. На столе

хлеб ржаной, так любимый тобою.

Согреваюсь не чаем – любовью,

и мне верится – ты на Земле.

Лечу в Тарусе грусть

живой водой Таруски,

мне дорог этот вкус

с родной горчинкой русской.

Лечу в Тарусе грусть,

но, видно, зря стараюсь –

взгрустнулось – ну и пусть, –

судеб не выбираю.

Скитаюсь над рекой,

где спит певец Скитаний,

и трогаю рукой

заиндевелый Камень,

и грея поутру

озябшую рябину,

я радуюсь, что грусть

моя неистребима.

Лечу Тарусой грусть –

святой горчинкой русской

и спорить не берусь,

что грусть не лечат грустью.

Но кто бы ни спросил:

нарочно ли, судьба ли?

Отвечу: на Руси

клин клином вышибают.

_________________

* Таруска – река;

певец Скитаний – могила К.Паустовского находится в Тарусе;