И начал Игнат после того случая ходить к Нюркиной избе один. Сядут возле избы на лавочку и сидят до первых петухов.

Сидел раз вот так Игнат, сидел, молчал-молчал да и бухнул: «Замуж за меня пойдешь?».

Всякой девушке лестно такие слова слышать, а Нюрка и тут будто ребенок. Песенку напевает, а сама сняла с шеи косыночку, на голову Игнату набросила и узлом по-старушечьи завязала. А потом отодвинулась, посмотрела да как захохочет.

На Игната же словно столбняк напал. Сидит, как очумелый, и платка с головы не снимает. Наконец, опомнился, сорвал платок, бросил и, слова не сказавши, пошел прочь.

Нюрка и сама тут поняла, что пересолила.

Любовь любовью, а у всякого парня тоже и гордость имеется.

«Игнаша! — кричит, — пошутила я, вернись!»

Только он не вернулся, а наутро решил из деревни уехать, чтобы Нюрку больше не видеть.

Мать в слезы: «Как так? Почему? Сколько лет из армии ждала, думала, хозяин в дому будет…»

Игнат на это ответил твердо: — «Не уговаривай, маманя, все равно уеду». И чуть свет — мешок на плечо и — на станцию.

В городе поступил он на завод, койку ему в общежитии дали, и стал наш Игнат городским. А про деревню не забыл. Каждый месяц деньги матери слал, делами колхозными интересовался.

Мать ему как-то в письме намекнула: дескать, Нюрка после твоего, отъезда ходит печальная, по вечерам из избы не вылезает и всех ухажоров своих разогнала и даже Алешку Звездина турнула. А как встретит, все, мол, про твое житье-бытье расспрашивает и здоровьем твоим интересуется.

Но Игнат материнским намекам этим не поверил. Посчитал, что хитрит мать, чтобы его назад в деревню вернуть, и в письмах про Нюрку и поминать запретил.

Так и прошло два года. Игнат к тому времени на заводе известным человеком стал. Одно только всем непонятно было: парень веселья всякого сторонится. По вечерам все больше в библиотеке сидит да книжки и газеты читает…

Взял как-то областную газету, смотрит, а в ней через две страницы заголовок:

«Они своим трудом укрепляют дело мира». И под этим заголовком — статейка про него и портрет его напечатан.

Игнату, понятно, радостно стало. Глянул на другую страницу: Нюрка с листа смотрит на него, улыбается…

А внизу под портретом подпись: «Знатная доярка колхоза «Красный партизан» Анна Ильинична Лукьянова, надоившая от пятнадцати коров по две с половиной тысячи литров молока от каждой».

Так вот они и встретились за эти два года только один раз, да и то на газетном листе.

Видишь, какие дела в нынешнее время случаются… Стали все замечать, что Игнат после той газеты неспокойный сделался и сна лишился. Встанет среди ночи и ходит из угла в угол и папироску за папироской курит… А тут вскоре начались по всей стране дела одно другого важнее. Никита Сергеевич Хрущев с докладом выступил. Стали лучших людей с заводов на деревню посылать.

Заводит с Игнатом беседу секретарь парткома: «Ну как, Игнат Трофимович, с постановлением январского Пленума ЦК ознакомились?» — «Ознакомился», — говорит Игнат. «Ну и что скажете? Вы, я слышал, сами из деревни?» — «Да, — отвечает Игнат, — все мои деды-прадеды землей жили, и меня, скажу откровенно, деревня к себе тянет». — «Так в чем же дело, — говорит секретарь, — поезжайте в село. Сейчас там такие, как вы, нужны».

Игнат даже засмеялся. «Да я, — говорит, — уже неделю заявление в кармане ношу, да отдать его не решаюсь. Боюсь, как бы за летуна меня не посчитали. Вчера из деревни в город явился, сегодня — опять в деревню».

Секретарь тоже засмеялся. «Нет, — говорит, — Игнат Трофимович, на летуна вы не похожи. А насчет деревни вы правильно решили. Поезжайте».

И появился Игнат опять в наших местах. Приехал он ранней весной. Снег на полях еще не совсем сошел, землю морозцем легким прихватило. Со станции до села шесть километров, а он и подводы не стал дожидаться, пешком пошел. А дорога, сам знаешь, возле МТФ петлю дает. И только Игнат мимо коровника прошел, как столкнулся нос к носу с Нюркой.

Увидела она его, побледнела, за березку рукой схватилась: «Здравствуйте, Игнат Трофимыч. С приездом вас».

«Здравствуйте, Анна Ильинична», — отвечает Игнат и мимо пройти хочет. А она ему дорогу загораживает. Глаза вниз опустила, кончик платка теребит.

«Вы меня за прошлое простите, Игнат Трофимыч. Молодая я была, глупая. Счастья своего разглядеть не сумела».

А у самой в глазах — слезы. Такие-то вот дела…

Афанасий замолчал, прислушиваясь. Издалека послышались шаги, потом до амбаров долетел женский смех.

— Концерт кончился. Из клуба народ идет, — сказал Афанасий и поглядел на дорогу.

Показались люди, едва различимые в сумерках.

Уже совсем близко заливисто, с переборами заиграл баян.

— Алешка Звездин играет, — усмехнулся Афанасий. — Ишь как с переборами выводит, шельма! Двадцать девять лет стервецу, а он все в женихах ходит. У-у-у, беспутная душа.

Две тени — одна высокая, мужская, другая пониже, женская — отделились от толпы.

— Дай-ка, Петрович, прикурить, — попросил мужчина густым, приглушенным басом.