– Старая ведьма, – проворчала мама, поднимаясь на ноги и цепляясь за меня, потому что порыв ветра сбил ее с ног. – У нее почти получилось. Но просто так меня не возьмешь. Я бы никогда не ушла из дома!

Я в смущении стала разглядывать свои ноги – пыльные и грязные. А я вот чуть что – сразу побежала прочь. Мне стало стыдно. Я совсем не такая храбрая, как моя мама.

Мои ботинки, как жаль, что они остались в поселке Ионычева, что бы это название ни значило, но я бы не хотела, чтобы этот самый Ионычев их носил.

Плохо, что я не успела сказать «спасибо» Ире. И Кристине. И Уве. И всем-всем-всем, включая морских котиков.

– А с тобой-то что случилось?

– Бабушка решила сделать уборку и вытряхнула то же самое покрывало мне на голову. Никто про него не знал, тем более, никто не знал, что оно по-прежнему хранится в той же темной комнате. Но о временем, похоже, оно успело прохудиться, было все в дырах, ветры распутались, им надоело лежать без дела, связанными. Так я наполовину казалась в мире за горой, наполовину осталась тут, в Гедамболе. И главное – ничего не помнила.

– Жабу ей в глотку, – прорычала мама. – Если бы она не померла, я бы заклевала ее сама, – она поежилась – мне показалось, что так могла бы отряхиваться ото сна большая птица. – Столько лет – одни сплошные мыши! Я хочу сплясать на ее могиле.

– Ты можешь ответить на один вопрос? Вот этот мотив: «брень-брень-брень»…

– Это колыбельная. Неужели ты не помнишь? Нет, не может быть. Моя мама ее пела, потом я пела тебе. Знаешь, как говорят? «Все по кругу, но все вперед.»

– Я все время слышала эту мелодию, когда была в замке одна. Ты ночи напролет сидела на перилах. А я с тобой разговаривала. Если бы я знала, что это ты…

Мой голос дрогнул. Я сейчас заплачу. А ведь я столько держалась! Несмотря на дикий ветер, мама остановилась и прижала меня к себе и крепко-крепко обняла.

– Ну, конечно, это была я, малыш. Играла на мышиных косточках. Прямо под твоим окном порядочно камней выпало, получилось что-то вроде ниши. Сто лет не была в Гедамболе, я так по всем соскучилась! Гроза, щекочи мне пятки!

Она раскинула руки и, задрав голову в небо, закричала. Так кричат совы по ночам, когда охота удалась. Моя безбашенная мама. Истинное дитя Гедамболы, вот она кто. Хотя ее имени наверняка нет в книжке. Мы с ней стояли посреди поля, небо вдалеке клубилось и дыбилось. Впереди высился замок. На башне его трепетал яркий красно-желтый флаг.

Пока мы шли, сгибаясь, ветер понемногу стал утихать, убираясь из Гедамболы за холмы и горы – дальше, дальше, в неизвестность.

– Мама, – вдруг вспомнила я, вздрогнув, как от удара, – что нам теперь делать с волками? Они голодают. И они помогали мне. Они… не плохие… Я, знаешь, хотела бы оставить себе это имя…

Так путанно, все сразу. Нам так многое нужно обсудить. Всем втроем. Все это так важно! Как здорово видеть того, с кем говоришь!

– Ничего, – мама погладила меня по руке, – можешь зваться как хочешь. Хоть Ливерпупой десятой!

Мы засмеялись. Я незаметно вытерла глаза рукавом пижамы – какая же она была теперь грязная! Смеясь, мама немного морщила нос картошкой, такой же, как у меня. У нее повсюду на лице теперь завелись морщинки – небольшие, но заметные – у глаз, возле рта. Когда она говорила, они оживали, будто крохотные ручейки бежали в разные стороны. Но это не выглядело некрасиво или отталкивающе – наоборот, все их мне хотелось расцеловать, не пропуская. Я решила что каждый день буду выбирать одну и…

– Мы заключим договор. Все, что угодно, все леса мира, кроме наших подворий. И нашего скота. Мы все уладим. Главное, твоему отцу от этого вопроса держаться подальше. По-моему, у тебя получится! Ты же принцесса, не забывай! Что там какой-то этикет! У тебя ветер в жилах. Ты это помнишь?

– Девочки! Вы вернулись! – это Климентин закружил нас в своих невидимых объятиях.

Теперь он совсем не казался ледяным или неприветливым – его дыхание было приятным, как свежий мятный леденец.

Мы кружились все втроем – будто танцевали, и я вспомнила изображение летящих людей у себя в комнате – на потолке, тех, что всегда казались мне несомыми потоками воздуха.

– По-моему, – я резко остановилась, потому что меня осенило, – мы идем не в ту сторону.

Мама огляделась и понюхала воздух. Она нагнулась и сорвала травинку. Потом растерла ее в руке.

– Мда…, – наконец сказала она. – Да. Точно. Сентябрь. Последнее тепло.

Хотя мы-то с ней обе знали, что это не имело никакого значения – время года.

– В любой день. Любого месяца.

Я кивнула.

– Коровы!

– Коровы.

Мы развернулись и побежали – мы снова неслись изо всех сил, подгоняемые веселым улюлюканьем Климентина, пока не показалось знакомое подворье, где мы когда-то все вместе грузили муку.

И в какой-то благословенный момент мы увидели, как навстречу, вытирая руки и раскидывая их в стороны, будто неуклюжий белый медведь, вставший на задние лапы, с громкими воплями «Охохо! Охохохо!» несется грузный, румяный мужчина в кожаном фартуке – мой отец! Он отчаянно кричит, спотыкается, машет руками, что-то теряет, но главное – он спешит к нам изо всех сил. Я вижу его и – еще секунда – смогу обнять.