Когда мне разрешили ходить, я стала понемногу гулять по поселку. Мне выдали странную одежду, которая оказалась сильно велика, но это было даже забавным. Поселок состоял из десятка домов. Почти всегда стояли жуткие морозы, и сквозь морозную дымку я могла различить только невысокие строения, пару-тройку людей в таких же странных одеждах, делающих их похожими на неуклюжих зверей, зачем-то вставших на задние лапы, столбы и сугробы в человеческий рост.

В общем, я оказалась тут, как говорится, «как барсук на свадьбе» – ни то, ни се, чужая и непонятная. Волк был прав. И спесивая хозяйка Гедамболы была права – но я пока не готова была признаться в этом даже самой себе. Поэтому держалась отважно.

Еще я всегда спала, намотав лямку сумки на кулак. Думала, может, это придаст уверенности? Или просто готова была сбежать, вдруг что не так.

Если окна не замораживало наглухо, сковывая ледяными узорами, я иногда различала силуэт совы – она сидела на подоконнике, на заборе или каком-нибудь шесте. Но каждый раз я одергивала себя. Что, если я все это только выдумываю, чтобы чувствовать рядом хоть кого-то знакомого? Может, это тень или призрак прошлой жизни – той, из которой я убежала. Навсегда.

– Этой птицы тут раньше не было, – поглядывая в окно, сказала как-то Кристина, она принесла мне ужин. – Теперь Уве хочет ее прикормить, чтобы измерить и может, окольцевать.

Уве – орнитолог, ученый, и я по-прежнему не знаю, что это значит. Он приехал сюда изучать птиц. Он говорил на непонятном языке, а Ира переводила. Уве смешил меня, показывал фокусы. Темные волосы все время падали ему на глаза, и он поправлял их обеими руками.

Иногда люди из поселка, или ученые, как они сами себя называли, возились с морскими котиками, раньше я такого зверя тоже никогда не видела. На наших котиков, каких я видела в книжке, сказать по правде, они совсем не походили. Если эти самые котики выбирались из холодного моря на берег или на прибрежные льдины, люди их измеряли и что-то записывали. Однажды, правда издалека, я видела белого медведя – почти неразличимого среди снега в пургу. Жители поселка побежали за «камерами» – я так и не поняла, что они делали – стали смотреть сквозь эти свои «камеры» на медведя и щелкать, нажимая на что-то. На меня они тоже смотрели сквозь «камеру», и потом показывали мой портрет. Это странно, как я у них получилась такой похожей и так быстро, хотя никто из них толком не умел рисовать.

В один из таких особенно непонятных дней – коротких и сумеречных, я спрятала в свой заплечный мешок ножницы. Мне почему-то стало очень страшно. Честно говоря, настало время признаться, что я стала ощущать себя еще более одинокой, чем в замке.

Ночь доедала остатки света. Теперь почти целыми днями за окном было темно. Все позже и позже наступал рассвет. Дни превратились в узкие блеклые полоски.

Ира, психолог, каждый день, даже пожалуй слишком часто, чем мне хотелось бы, объясняла, как важно вспомнить, кто я и где живу, кто мои родители и как я попала сюда. Она говорила, что если я не вспомню, меня отвезут в интернат или дом ребенка. По-моему, это ее не очень радовало. Хотя я и не знала, что такое интернат.

– Ты крепкая девочка, – хвалила меня тетушка Кристина. – Сильная. Очень хорошо выздоравливаешь.

Мне нравилось смотреть, как она возле меня хлопочет – поправляет подушку, убирает посуду. У нее на руке был браслет – тонкая серебряная цепочка, а на ней разные ключики. И я честно пыталась вспомнить – какие ключи были в Гедамболе. Всплывали в памяти только комнаты – пустые или закрытые.

Когда меня перестало тошнить, голова сделалась ясной и больше не беспокоила болями, я выяснила, что вполне могу проскакать на одной ноге от своей кровати до выхода на улицу по коридору. И обратно. Кристина при любом удобном случае выпроваживала меня погулять – она считала, что мне надо больше двигаться.

Примерно тогда же Ира и завела разговор, что мол, она хочет попробовать провести эксперимент, погрузить меня в сон, но не обычный, а лечебный, чтобы я все-таки попыталась вспомнить. Это называется гипноз. Она не теряла надежду выудить из моей головы сведения, которые наверняка сделали бы мою жизнь лучше. Я хотела того же.

Однажды утром мы наконец решили попробовать.

– Сейчас ты уснешь, – сказала она тихо и загадочно. – И во сне будешь вспоминать.

Я очень хотела ей поверить, и поэтому поверила. Ира улыбалась. Ее лицо с ямочками медленно расплылось у меня перед глазами.

И я увидела Гедамболу.

Вот она, моя мама. Грузит муку. Берет большой, тяжелый, припудренный белым мешок и сваливает на телегу. Мама невысокая, плотная, сразу видно, очень сильная. И глаза у нее точно также близко посажены, как у меня. А волосы темные, вьются у висков.

Мама кряхтит и еле слышно поругивается.

Отец тоже таскает муку. Это он, несомненно, я узнала его сразу. Я узнала бы его, даже если бы не было того портрета. Я, маленькая, бегаю вокруг телеги с какой-то считалочкой. Может, играю наперегонки со своей тенью? На дворе осень – листья на рябине уже покраснели, в небе курлычат птицы.

– Скоро будет дождь, – кричит мама и кивает на большую сизую тучу, нависшую над нами, – гляди.

Подбородок у нее испачкан в муке, руки в муке, подол платья весь белый. Отец поднимает голову и тоже смотрит – да там не одна туча. Все небо на севере, из-за горы, стремительно темнеет и надвигается на нас. Я тоже приставляю руку козырьком и говорю деловито: