Она ничего не говорила. Ее голова склонилась, и она смотрела на блестящее дерево набережной, которое мелькало под ее ногами.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо за то, что ты вернулся.

Ее голос был серым и мрачным, и тяжесть его шла вразрез со смыслом сказанного. Он нахмурился:

— Что с тобой?

— У меня предчувствие. Может быть, было бы лучше сделать все по-другому. — И до того, как он смог ответить, она пробормотала: — Нэт, я устала!

Поблизости оказался павильон, и он повел ее туда. Павильон был заполнен больше чем наполовину, в основном людьми среднего возраста, которые сидели с ничего не выражающими лицами. Несколько детей без устали носились между скамеек, человек в белой морской фуражке продавал брикеты мороженого.

Скамейка, которую выбрал Харбин, была в середине павильона, под навесом над пляжем. Он уселся на скамью и посмотрел на Глэдден. Он увидел, что она закинула голову далеко назад, закрыла глаза, а рот ее вытянулся в тугую линию. Он сказал:

— Ты купила хорошенькую шляпку.

Она не ответила. Ее лицо не изменилось.

— Действительно элегантная шляпка, — сказал он. — У тебя хороший вкус.

Глэдден открыла глаза и посмотрела на него:

— Зря ты вернулся.

— Перестань говорить глупости. — Его губы скривились в снисходительной улыбке. — Сейчас нет времени для глупых разговоров. Мы должны составить план. Мы сделали первый шаг, и теперь нам следует извлечь из него пользу.

— Для чего?

— Для того, чтобы остаться в живых.

— Я не уверена, что хочу остаться в живых.

Харбин уставился на набережную перед собой, где люди двигались, образуя поток перемешанных пастельных красок. Он медленно покачал головой и тяжело вздохнул.

— Ничего не могу поделать, — сказала Глэдден. — Так я чувствую. — Она прикрыла глаза рукой. — Я устала. Я так устала быть в деле, возвращаться в него. Вот что я чувствую. — Она начала дышать, как марафонец, который наконец добежал до финиша. — Я больше не могу этого выносить. Мы ничего не выиграем.

— Давай сделаем что-нибудь приятное. Давай прокатимся.

— Прокатимся куда? — спросила она и потом сама себе ответила: — Некуда. — Она взяла его за руку, для того чтобы он внимательно ее слушал. — Получилось нехорошо. Прошлой ночью, — теперь она словно задыхалась, — я выгнала тебя из своей комнаты. Я обзывала тебя, потому что не могла тебе сказать, что на самом деле чувствую. Я никогда не была способна сказать тебе, что я чувствую. До сегодняшнего дня. Потому что теперь, похоже, время пришло. Как в рассказе, который я однажды прочитала. Там был морж, и он сказал, что время пришло.

Он очень крепко сжал ее руки, но он знал, что она — не в его руках.

— Так что, — сказала она, — время пришло. Я люблю тебя, Нэт. Я люблю тебя так сильно, что хочу умереть. Я действительно хочу умереть, и пусть я умру от руки Чарли, или не важно как. Мне все равно — я просто хочу умереть.

Он попытался избавиться от большого тяжелого комка в горле:

— Не говори так.

— Это не твоя вина. Здесь нет ни капли твоей вины. — Она забрала у него руку. — Я знала, что я не нужна, но что мне оставалось делать? Я присосалась к вам. Как пиявка. — Ее глаза, осуждающие себя самое, были печальными и желтыми. — Это все, чем я была. Пиявкой. — А потом ее губы чуть-чуть дрогнули. — Пиявка нужна только тогда, когда она вот-вот умрет.

Одно мгновение он был не в силах двинуться, дышать, думать. Это была полная неподвижность. И тогда нечто прорезало ночное небо и разорвало темноту на части. Он сказал себе, что он влюблен.

— Тебе не надо уходить, — сказал он. — Я никогда не позволю тебе уйти.

Ее глаза нашли глаза Харбина.

— Это правда? — Она продолжала впиваться в него глазами. — Это правда. Тебе есть, тебе есть до меня дело, я знаю — есть.

— Есть.

Только теперь он понял, кто послал знамение на небе, кто заставлял его говорить эти слова. Он знал это точно. Джеральд. И именно Джеральд приказал ему произнести:

— Я люблю тебя, Глэдден.

Бриз, дувший с океана, теперь был сильнее, и новость о том, что он подул, должно быть, достигла дальних улиц города, поскольку все больше народа выходило на набережную с видимым удовольствием на лицах. Между огнями фонарей, магазинов, кафе и отелей, во множестве цветов и звуков набережная сверкала и переливалась.

Все больше людей заходило в павильон, и наконец он заполнился почти до отказа. Мужчина, продававший мороженое, преуспевал. Его конкурент с набережной заметил это и тоже переместился в павильон. Люди сидели, покупали мороженое и наслаждались бризом, вдыхая его соленый воздух.

В павильоне разговаривали очень мало, а Харбину хотелось, чтобы здесь было больше звуков, больше шума. Пришло время выработать план, а он не мог в такой тишине хорошенько обсудить этот план с Глэдден. Он повернул голову и посмотрел в глубь павильона. Там была одна пустая скамья. Она стояла в последнем ряду, близко к перилам и в некотором отдалении от других скамеек. Край ее упирался в ступени, ведущие вниз, к пляжу.

Он поднялся, взял в руки чемодан. Глэдден последовала за ним, и они заняли эту скамью. Вокруг слегка суетились люди, поскольку несколько человек тоже спешили к свободной скамье. Началась небольшая толкотня. Голоса становились выше. Молодая женщина нехорошо отозвалась о другой женщине и получила точно такое же определение в ответ. Потом дело более или менее разрешилось, и в павильоне снова установилась тишина.