В. ПОЗНЕР: Как верующий человек… Как вам нравится то, что происходит сегодня с верой в России?

Р. ЩЕДРИН: Вы знаете, в России всегда все было немножко наперекосяк. Я вам скажу, по первоначалу, когда я видел наших руководителей, стоящих со свечами в церкви, у меня это вызывало огромное неприятие, потому что они держали их как-то очень неумело. Я имею в виду не сегодняшний день. Даже когда немножко началось это вдруг модное поверье. Держали это как рюмку с водкой, понимаете? Вот так же крепко, и все со свечами. Меня это коробило, потому что это очень, очень и очень личный для каждого вопрос и глубоко для самого себя, для нутра своего. Когда это стало немножко, знаете, декоративным, меня это все-таки немножко задевало. Я по-другому отношусь к Церкви. И поэтому когда я вхожу в церковь, я всегда снимаю шапку, понимаете? Не говорю громко…

В. ПОЗНЕР: Но вы знаете, даже я как атеист, когда вхожу в церковь, я снимаю шапку. Уважать чувства верующих — это как минимум, я считаю, воспитанный человек…

Р. ЩЕДРИН: Мне кажется, что это воспитанный человек должен иметь непременно.

В. ПОЗНЕР: Конечно. Поговорим чуть-чуть с вами о России. Вы причисляете себя к поколению шестидесятников — вы как-то об этом говорили. И вы говорите, что благодаря этому поколению сегодня появилось поколение, в котором вновь возродились смелость, отчаянность, риск. Вы были членом Межрегиональной группы народных депутатов, которые, с ваши слов, боролись «не за то, чтобы олигархи, воспользовавшись плодами этой борьбы, набили себе карманы, чтобы все эти яхты или скупленные на корню Сардинии, Черногории окажутся в руках у горстки богачей. Те демократы конца восьмидесятых думали о судьбе страны, пусть сегодня это звучит высокопарно. А вот те, кто потом взял в руки скипетры власти и на которых приклеили этот ярлык «демократ», во главу угла поставили собственную выгоду». Прошло немало лет с вашего этого высказывания. Что вы скажете сегодня? И не считаете ли вы, что вы, демократы восьмидесятых годов, шестидесятники (мы — я же тоже туда же) потерпели довольно тяжелое поражение?

Р. ЩЕДРИН: Вы знаете, вообще это был очень, мне кажется, чистый орден людей — я имею в виду ту же Межрегиональную группу. И ее предтечей была «Московская трибуна», где были те же люди, но только москвичи. И я не могу не вспомнить, что эти ярчайшие люди, которые там были, тот же Юрий Афанасьев исключительных точек зрения, интереснейших, свежих, ярких мыслей человек, прекрасный оратор, который как-то, увидев, что не туда пошел поезд, отошел в сторону. Другие поехали на том поезде в другом направлении, что тоже, мне кажется, не самое доброе, что они сделали. Но я должен сказать, что как-то мы встретились с Егором Яковлевым, ныне уже он не на нашей планете. Он тогда был главным редактором «Московскх новостей». Интереснейшая была газета. И он мне сказал: «Ну что? Мы были дон-кихотами». И я сказал: «Да». Хотя, для того времени, для того момента это была очень важная активность.

В. ПОЗНЕР: Значит, не поражение. Потому что Дон Кихот на сегодняшний день все равно Дон Кихот.

Р. ЩЕДРИН: Наверное, это была победа. Но очень еще не устоявшаяся для исторического взгляда, мне кажется. Но все-таки Межрегиональная группа говорила о многопартийности, что казалось святотатством тогда, понимаете? Так что многие люди рвали себе сердце как Алесь Адамович, как Слава Федоров, которые действительно хотели сдвинуть этот многотонный мертвый корабль.

В. ПОЗНЕР: Да. История им еще не воздала. Но, по-моему, воздаст все же.

Р. ЩЕДРИН: Я тоже надеюсь.

В. ПОЗНЕР: «По-моему, в стране нашей, а значит, и нам вместе с ней предначертана трагическая судьба. Я верю, что судьбу предопределяют высшие силы. За что-то, видимо, они нашу нацию покарали. И всем следующим поколениям приходится расплачиваться, неся этот грех на себе, потому что больно уж наша история ухабиста». И еще: «И каждый новый лидер, возглавлявший страну, швырял наш корабль такими поворотами руля, что это отзывалось страшным эхом в каждом уголке России, таким страшным, что лучше об этом не думать, а жить тем, что дает сегодняшний день». Вы знаете, из этих ваших слов выходит, что всё, приехали, никакой надежды, если Россию карают. За что карают? И действительно это так? Безнадега немножко, нет?

Р. ЩЕДРИН: Вы знаете, я должен сказать, что мне часто в жизни хотелось сказать что-то противоположное тому, что я говорил раньше. Может быть, я просто такой неправильный человек. Но я боюсь, что действительно чем-то мы Господа Бога прогневили. Потому что какие-то страшные вещи, которые происходили в нашей истории, они, действительно, много-много-много душ загубили — я имею в виду и физически, и нравственно, что еще, может быть, страшнее. Но мне всегда хотелось бы верить…

В. ПОЗНЕР: А прощения не будет?

Р. ЩЕДРИН: Ну, для этого каяться надо. Надо покаяться в грехах своих. А нам много есть за что каяться.

В. ПОЗНЕР: Когда мне было 12 лет, я жил в Америке и совсем не говорил по-русски, ни одного слова. Мне папа подарил книжку Лескова «Левша», которую я читал по-английски. Мне было очень интересно. Но я тогда, закончив книжку, задался вопросом: «Но почему же он подковал блоху? Она перестала прыгать. Он что, хотел доказать, что он может сделать невероятную вещь, но абсолютно лишенную какого-то смысла?» И я потом спросил папу: «Это для русских характерна такая странная вещь?» Он ужасно рассвирепел, накричал на меня, но ничего толкового, в общем, не ответил. Скажите мне, пожалуйста, вы. Вы же очень цените Лескова, не говоря о том, что вы писали и пишете по Лескову. Вы считаете, что он как мало кто понимал русских и вообще Россию?

Р. ЩЕДРИН: Завтрашних русских, главным образом, и послезавтрашних русских.

В. ПОЗНЕР: Так что? Этот самый Левша — это и есть, с точки зрения Лескова, квинтэссенция русского человека, несчастного, гениального, невероятного умельца, лишенного здравого смысла? Это все вместе взятое? Как это вообще?

Р. ЩЕДРИН: Как на всякое великое произведение на это можно посмотреть под разными углами. Я смотрю на Левшу немножко в другом ракурсе.