Собственно, все экипажи 617-й эскадрильи удивительные, подумал он. На земле — сплошные попойки, потасовки, дурачества, но стоит им сесть в самолет, и они волшебным образом превращаются в нечто невообразимое. В изумительный семигранный механизм, созданный с одной целью — сеять панику в рядах врага.

Он обогнул пустую верхнюю башню и продвинулся вперед, к первому препятствию на своем пути: к метровой ступени, которая вела на крышку десятиметрового бомболюка. Преодолев ее, он двинулся дальше, теперь согнувшись пополам, пока не наткнулся на еще более внушительную преграду. То был центральный лонжерон, кессонированная балка, к которой крепились огромные крылья «ланкастера». Шум и вибрация тут были непередаваемые — корпус самолета сотрясали четыре ревущих двигателя «мерлин». Квентин мысленно отключился от грохота и пополз дальше, в переднюю часть фюзеляжа, согнувшись почти пополам, чтобы протиснуться между лонжероном и крышей. На полдороге он потерял равновесие, его подхватила чья-то рука.

— Тихо, капитан! — К нему наклонился Чоки Уайт, сидевший за радиопередатчиком. — Смотрите под ноги.

Квентин быстро очухался.

— Оступился, экий я неловкий, спасибо. Ну как там дела?

Чоки повернулся к панели, вмонтированной в боковую стену.

— Пока ничего хорошего. С бортом Барлоу можно связаться только с помощью световых сигналов, отправлять или получать сообщения с базы мы тоже не можем — слишком низко.

— Понятно. Ну ничего, постепенно это все наладится, я уверен.

— Да уж я надеюсь, а то из этой нашей затеи выйдет полная задница… куда бы мы там ни собирались.

— Вот именно.

— Мы не «Тирпиц» летим топить?

Квентин улыбнулся.

— А я не знаю. Я всего-навсего офицер разведки.

В нескольких шагах от места радиста находилась кабина штурмана, задернутая занавеской — хотя снаружи было светло. Квентин приподнял ткань и увидел, что штурман Джонсон сидит, согнувшись над каким-то рулоном вроде туалетной бумаги, испещренным линиями и знаками. На такой низкой высоте штурману приходилось почти так же тяжко, как и радисту: за пятнадцать секунд самолет пролетал милю, ориентиры проносились мимо слишком быстро, их было не распознать. Штурманам 617-й эскадрильи пришлось изобретать новые методы ориентирования, например использовать самодельные рулонные карты, а вместо глаз — бомбардира, сидевшего на носу. С переменным успехом.

Квентин опустил занавеску и шагнул в кабину. Питер и его бортинженер сидели к нему спиной, Питер — в большом пилотском кресле слева, Макдауэл — на откидном сиденье рядом. Оба были сосредоточены на непосредственной задаче, и правильно, подумал Квентин, потому что непосредственная задача состояла в том, чтобы вести «ланкастер» на скорости 250 миль в час практически над верхушками деревьев, по холмистой йоркширской местности, в тесной связке с другим «Ланкастером». Да еще и по приборам — в темных очках. Зачарованный скоростью, Квентин пристроился рядом с Питером, подключился к ПУ. В ушах тут же зазвучал спокойный, но напористый голос Гарвея, бомбардира-новозеландца.

— Впереди поперек река. Рощица на три часа. Деревня с церковью в двух милях на одиннадцать. За ней холм с развалиной. За ним высоковольтная линия. Там поворачиваем, так, штурман?

— Да. Так, командир, два-два-ноль влево, тогда водохранилище Дервент будет прямо по курсу в восьми милях, осторожно, слева холм Марджери, высота восемьсот…

— Опоры! Выше, командир, уходи вверх!

Питер мгновенно забрал штурвал на себя, Макдауэл дал полный газ, а Квентин замер от восхищения — «ланкастер» взмыл вверх под вой двигателей. Шли секунды, самолет дрожал, облака становились все ближе, потом из хвостового отсека раздался голос Гуттенберга:

— Прошли опоры!

Питер тут же снова пошел на снижение.

— Простите, если напугал.

— Да уж не говори!

— Молодец, что заметил опоры, Билли.

— Такие поди не заметь. Даже в этих проклятых очках.

— Угу, придумали бы что получше для отработки ночных полетов.

— И сколько можно носовому стрелку сидеть у бомбардира на ушах!

— Прости, Киви, ноги мне девать некуда…

— Эй, а где Барлоу?

Все уставились в иллюминаторы в поисках второго «Ланкастера».

— Кажется, отклонился, хотя, подожди, вон он… Потерял хвостовую антенну!

Они следили, как Барлоу, без антенны, возвращается в строй.

— Знаете, ребята… — заметил Гуттенберг, — по-моему, операция делается немного опасной.

— Кто бы с этим поспорил, Херб.

Пауза.

— Знать бы, что за операция!

Они благополучно вернулись на базу после четырехчасовой тренировки, которая началась с восьмидесятимильного круга над Северным морем, потом полет в строю к водохранилищу Дервент, несколько проходов над водохранилищем на малой высоте, заход с малой высоты на бомбардировку в Уэйнфлите, а потом, наконец, возвращение в Скэмптон. На последнем участке Питер, к изумлению Квентина, предложил передать ему управление. К еще большему его изумлению, едва он сел в кресло пилота, положил левую руку на штурвальную колонку, нащупал ногами педали, как страх и тошнота куда-то пропали, спокойствие окутало его, будто одеяло. Пусть искалеченная правая рука не справлялась с управлением — Дядьке Макдауэлу приходилось крутить рукоятки, перемещать рычаги газа и делать практически все остальное, — пусть даже это значило, что его больше никогда не допустят к боевым вылетам, эти несколько минут стали переломным моментом.

Шагая от самолета, экипаж признал вылет удачным, несмотря на технические неполадки.

У Гая Гибсона было совсем иное мнение.

— Безрукие! — ревел он. — Все вы безрукие, все до последнего!

Они собрались в комнате предполетной подготовки, где на них обрушился гнев командира. Суть его речи, как понял Квентин, сводилась к тому, что у 617-й эскадрильи было только десять заемных бомбардировщиков для тренировочных полетов, их нужно было лелеять и использовать с толком. В тот день на тренировку вылетели все. При этом два вернулись на трех двигателях, еще два заблудились, в еще одном сопла оказались забиты листвой, Барлоу прилетел без антенны, а один и вовсе не вернулся.