Матвейка застенчиво улыбнулся и, очевидно, еще не решаясь приласкаться к чужому дяде, смущенно покраснел.

— А мама яичницу жарит, — сообщила более смелая Ксюша. — Ой, какая яичница, с луком зеленым, с ветчиной, как на праздник. Вы любите яичницу, дядя Федя?

— Очень, — серьезно заверил девочку Привезенцев, — больше всего на свете.

— И я тоже, — весело прощебетала Ксюша, — а еще репу люблю. Только бабушка ругается, когда я из грядки дергаю.

— Это она зеленую не дает рвать, — уточнил заметно посмелевший Матвейка, — а как поспеет, ешь сколько влезет и никто ни слова.

— Да, ни слова, — вспомнив какие-то прежние обиды, нахмурилась Ксюша, — даст одну репку, и больше не проси.

— А тебе, может, целый воз нужно, — уколол Матвейка младшую сестренку. — Ты же у нас известная ненасыта.

— И неправда, и неправда, — замахала ручонками Ксюша, — ты сам ненасыта, огурчики даже малюсенькие таскаешь с огорода.

Привезенцев с любопытством и какой-то еще самому непонятной радостью слушал беззлобную перебранку детей. Он часто задумывался о Наташиных детях, пытался представить, как могут сложиться отношения с ними, и, сам человек бездетный, ничего определенного представить не мог. Чаще всего ему казалось, что дети встретят его если не отчужденно, то наверняка настороженно. Будь они крохотные несмысленыши, тогда все было бы проще. Но младшей Ксюше, было уже шесть, а старшей, как говорила Наташа, уже «заневестившейся» Анне, шел пятнадцатый год, и она почти наравне со взрослыми работала в колхозе. Особенно беспокоил Привезенцева Матвейка. Мальчишки всегда больше тянутся к отцу, и приход в семью чужого мужчины обычно переживают болезненно.

Но и Матвейка и девочки встретили дядю Федю, как давно знакомого человека. Они помнили его еще с прошлого лета, когда он, провожая Наташу, несколько раз подходил к их дому, а однажды даже был в гостях. Младшие, конечно, не догадывались об отношениях матери и этого усатого, веселого дяди Феди. Старшая, Анна, несомненно, понимала и, встречаясь с Привезенцевым, вначале смущенно краснела, а потом, видимо, привыкнув, по-взрослому здоровалась с ним и глядела на него просто, без неприязни и отчуждения.

«Что же за человек этот погибший Наташин муж? — глядя на льнувших к нему Ксюшу и Матвейку, думал Привезенцев. — И года не прошло после смерти, а его даже дети родные не вспоминают. А ты свою бывшую жену как вспоминаешь? — тут же спросил он себя — Да, теперь никак, а раньше только как подлую женщину. Но они же дети, если тебе лихо было, то каково же им отца родного позабыть».

У него заныло в груди и всколыхнулась такая жалость к этим, еще малосмышленым детям, что он, чувствуя, как слезы наплывают на глаза, прижал к себе послушных Ксюшу и Матвейку и, чуть не заговорив вслух, поклялся:

«Все сделаю, все, все, чтобы заменить им отца, чтобы не коснулись их сиротство и нужда, чтобы жили они, как все дети, радостно, весело и в достатке».

Подняв голову, он встретился с сияющими, удивительно счастливыми глазами Наташи. Она, очевидно, стояла давно, видела все и все понимала. Она побледнела, сморщилась, словно борясь с какой-то внутренней болью, и, шумно вздохнув, с нарочитой сердитостью прикрикнула на детей:

— Это что же вы поспать-то не даете? Ну, марш отсюда!

— Он наш, наш, дядя Федя, — задорно выкрикнула Ксюша, обвивая ручонками Привезенцева. — И мы не будили его, он сам проснулся. Правда, дядя Федя?

Привезенцев плотнее прижал детишек к себе, притворно строго взглянул на Наташу и, подражая ломкому голоску Ксюши, так же задорно ответил:

— Мы друзья самые большие, и нашу дружбу никому не дадим поломать!

— Вот! — сияющими глазенками стрельнула Ксюша на мать. — Дру-зь-я!

— Ну, ладно, ладно, — с трудом подавляя подступавшие рыдания и болезненно улыбаясь, проговорила Наташа, — завтракать пойдемте. Ксюша, Матвейка, огурчиков свеженьких — живо!..

Отпустив Привезенцева, дети с шумом выбежали на улицу, а Наташа, поглядев им вслед, неуверенными шагами подошла к постели.

— Федя, — прошептала она, и, не владея собою, глухо зарыдала.

— Не надо, не надо, — растерянно пробормотал Привезенцев, обнимая ее вздрагивающие плечи.

— Ничего. Я так, — прошептала Наташа и мокрым, горячим лицом уткнулась в шею Привезенцева, — если бы всегда, всегда было вот так легко!..

— Будет, будет, милая, всегда будет так, — страстно проговорил Привезенцев. — Поверь только и ни о чем плохом не думай, выбрось все мысли тревожные, начнем жизнь сначала. Все, что было, с корнями вырвем.

— Я уже из прошлого все вырвала, — немного отстранясь и глядя прямо в глаза Привезенцева, сказала Наташа. — Теперь у меня только ты, один-разъединственный, на всю жизнь. Только ты! — И, помолчав, добавила: — Ты и дети.

— И у меня, у меня тоже… поверь этому, поверь навсегда, без всяких сомнений, — сказал Привезенцев дрожащим, почти умоляющим голосом.

— Верю, — выдохнула Наташа и сильным, молодым телом прижалась к Привезенцеву.

— А-а-а, товарищ начальник штаба, — еще издали, шагов за тридцать от Наташи и Привезенцева, протяжно прогудел Гвоздов, одергивая гимнастерку и поправляя сбившуюся на затылок артиллерийскую фуражку. — Рады, рады, всем колхозом рады приветствовать вас. Надолго ли к нам? — прищурясь, протянул он руку.