— Странник Духа? Такое прозвище я приобрету? Оно почетно? Или это знак проклятия?

— О чем ты, жрец?

— Я не жрец. Я Танно, одиннадцатый и последний Сенешаль Ярагатана, изгнанный Первым Императором за предательский союз с Безымянными. Знал ли ты, что он содеял? Кто из нас мог подумать? Семь Защитников, верно, но в них гораздо, гораздо больше… — Запинаясь, призрак пошел по дороге, пытаясь успеть за колонной. — Я дал им песню, чтобы отметить последний бой, — прохрипел он. — Я смог дать им хотя бы это…

Калам смотрел, как фигуры пропадают во тьме. Потом повернул голову. Море исчезло, снова явив кости на дне. Он задрожал. «Почему я стал свидетелем такому? Совершенно уверен, что я еще не мертв… хотя, похоже, скоро могу умереть. Это предсмертные видения?» Он о таком слышал, но мало доверял рассказам. Объятия Худа слишком случайны, чтобы вплетаться в ткань судеб… пока все не случилось — или так говорит опыт ассасина.

Покачав головой, он перешел дорогу и скользнул вниз по усыпанной булыжниками насыпи. До подъема Вихря здесь были лишь дюны. Теперь же показалась решетка фундаментов города. Его прорезали глубокие каналы; Калам мог различить места, где каналы пересекали мосты. Не многие из встречавшихся ассасину фундаментов поднимались выше лодыжек, но некоторые здания явно были большими — не уступавшими дворцам Анты или Малаза. Глубокие провалы на местах цистерн для опреснения воды… остатки террас — в городе было много общественных садов…

Он шагал, вскоре оказавшись на главном проспекте, протянувшемся с юга на север. Грунт под ногами сменился плотной массой черепков, выбеленных и сглаженных песком и солью. «И я теперь словно призрак, последним проходящий по улицам, и каждая стена открыта, каждая тайна явлена».

Тут он услышал лошадей.

Калам прыгнул в ближайшее укромное место — ряд ступеней вел в подвал какого-то крупного строения. Топот копыт близился, он доносился с одной из улочек на той стороне проспекта. Ассасин пригнулся еще сильнее, едва показался первый всадник.

Пардиец.

Натягивает удила, насторожен. Оружие наготове. Затем некий жест — показались еще четверо воинов пустыни, за ними пятый — шаман, решил Калам, видя всклокоченные волосы, фетиши и рваный плащ из козьей шкуры. Озирается, глаза сверкают адским огнем. Шаман вытащил длинную кость и начал размахивать ей над головой. С шумом принюхался.

Калам осторожно вытянул кинжалы из ножен.

Шаман что-то прорычал, повернулся к высокому пардийцу, спрыгнул наземь. Приземлился он неудачно, подвернув лодыжку, и начал ковылять, бранясь и плюясь. Воины сошли с коней более изящным манером; Калам заметил, как один тайно ухмыляется.

Шаман начал ходить туда и сюда, что-то бурча и дергая себя за колтуны в волосах. Калам понял, что это начало ритуала.

Нечто подсказывало ассасину, что пардийцы не принадлежат Армии Откровения. Пока что они слишком пугливы. Он медленно спрятал отатараловое лезвие и поудобнее устроился в глубокой тени — ждать и смотреть.

Бормотание шамана вошло в некий ритм; он сунул руку в мешок из расшитой кожи, вытянув набор мелких предметов, и начал рассыпать, снова и снова ходя по кругу. Черные, поблескивающие объекты подскакивали и трещали на земле, как будто их вытащили из горячего костра. От ритуального круга хлынула кислая вонь.

Калам так никогда и не узнал, было ли произошедшее после запланировано; лично он считал, что наверняка нет. Заполонившая улицы тяжкая тьма словно взорвалась — и воздух заполнили крики.

Появились два больших зверя и сразу напали на воинов — пардийцев. Словно сама темнота обрела форму: лишь блеск гладких шкур выдавал их присутствие, они метались с путающей зрение скоростью, разбрызгивая кровь и кромсая зубами кости. Шаман заорал, когда одна из бестий подскочила ближе. Громадная голова сместилась, широко раскрылись челюсти — голова шамана исчезла в пасти. Влажное хрумканье — челюсти крепко сжались…

Пес — Калам только сейчас понял, кто это — отошел, уронив безголовое тело, и с громким шлепком уселся наземь.

Второй пес пожирал трупы воинов — тошнотворный хруст костей всё продолжался.

Это, видел Калам, не Гончие Теней. Они еще больше и грузней, походят скорее на медведей. Однако, даже набив животы сырой человеческой плотью, они двигаются с дикой грацией, первобытной и угрожающей. Лишены страха и самоуверенны, словно странное место, в котором они оказались, походит на привычные места охоты.

Зрелище заставило ассасина покрыться мурашками. Он неподвижно лежал, замедляя даже дыхание и ритм сердца. Другого выбора не было — по крайней мере, пока псы не уйдут.

Но, казалось, они никуда не спешат. Оба лежали, расщепляя последние кости и вгрызаясь в мослы.

«Голодные ублюдки. Интересно, откуда они… и куда теперь пойдут».

Один поднял голову, принюхался. Встал с нутряным ворчанием. Второй грыз колено, похоже, не обратив внимания на компаньона.

Даже когда тварь развернулась прямо туда, где прятался Калам.