— Минут через десять-пятнадцать, если не будет петлять…. а так дольше. Сейчас он свернул на площадь святой Марии, вероятно, будет ехать по четвёртой магистрали. Две минуты назад он выходил на связь. С кем — пока не установили.

— Не упускайте из виду. Мы пока не знаем, какие ещё сюрпризы они нам приготовили.

Вальтер по рации вызвал Тизена в кабинет директора и направился туда сам. Войдя в кабинет, он увидел сидевшего у себя в кресле директора с телефонной трубкой в руках. Тот выглядел крайне взволнованным.

— Где вы были? Он только что звонил и сказал, что у нас осталось двадцать минут! Как это понимать!?

Вальтер взял трубку у него из рук и положил на аппарат.

— Пока никак. Думаю, что всё закончилось… Успокойтесь и идите досматривать футбол….
– и улыбнувшись, спросил. — Кстати, какой там счёт?

Директор приподнялся в кресле и недоумённо посмотрел на Франка.

— Вы всё шутите!.. Было два-ноль в нашу пользу.

— Вот и прекрасно! — в кабинет вошли Хольман и Тизен. Вальтер жестом пригласил их за стол. — Юзеф сейчас колесит по городу. Вероятно, боится слежки. Как мне сказали, он может быть здесь минут через пятнадцать… Полиция пока не может зацепить его, но это не проблема. Думаю, что он всё равно будет прорываться к стадиону. Другое дело, что мы не знаем как он будет себя вести дальше… Чёрт знает, что у него там, на уме, а тем более в машине… Твои ребята нашли в машинах что-нибудь?

— Как и предполагали — машины заминированы. Предположительно, стоят на дистанционном управлении… Чтобы не создавать паники мы не стали выставлять оцепление.

— А ты уверен в своих парнях? Малейшая ошибка и… катастрофы не избежать.

— Как в самом себе… Им необходимо спокойных десять минут, если конечно он…

— Ты представляешь себе, что будет?

— Представляю, поэтому и рискую… Я вот что хотел тебе сказать…. я немало имел дел с такими субъектами, но не было случая, чтобы они жертвовали собой. Это люди не из той категории. Я не могу утверждать, что сейчас именно тот случай, но думаю, что это так… Мой предшественник всегда говорил — это шакалы. Они трусливы в одиночке, но страшны в стае, а он сейчас одинок.

— Это как раз не тот случай… Он много воевал… и заметь — у нас под носом смог организовать такую операцию. Этот парень ничего и никого не боится… Скорее всего не он должен был связываться с нами. Есть какая-то неуверенность и неопределённость в его требованиях. Я, конечно, не профессиональный переговорщик, но даже я почувствовал это… И притом, он ведь не знает ещё, что остался один, — Вальтер повернулся к Хольману. — А вы, почему ещё здесь? Слышали, что нужно этим ребятам? Чтобы ни один писк, а тем более чъё-то движении в ближайшие четверть часа помешали этим ребятам… Рассчитываю, что хоть на это вы способны. — Хольман быстро вышел из кабинета и, несмотря на шум трибун, было слышно, как он побежал по гулким пустынным галереям стадиона.

— Если он сейчас увидит машины, то тормоза психики могут не сработать. Ему ведь нечего терять… А если ещё заметит людей около машин, то может стать вообще непредсказуемым… Я, конечно, беру крайний вариант, но через пятнадцать минут заканчивается игра и на улицы хлынут тысячи людей… и не только здесь. Ты ведь сам сказал — мы не знаем, что у него в машине. Может такие же игрушки? — Тизен в упор посмотрел на Франка. Тот выдержал короткую паузу и спросил:

— Что ты предлагаешь?

— Во-первых, любым путём не допустить его к стадиону. Постараться с помощью полиции выжать его из города… и в случае чего, расстрелять на трассе.

— Легко сказать — выжать! А как? У нас с тобой времени — четверть часа… Сейчас вся надежда на твоих парней… А если в машине ничего нет, а мы устроим гонки по городу, да ещё со стрельбой?

— А если есть?… Полиция умеет это делать…. а на трассе использовать вертолёт.

Вальтер связался с вертолётом.

— Где сейчас машина?… Так… Так…Как долго?… Полиция перекрыла эти улицы? У нас всего пятнадцать минут… Вполне возможно… Хорошо! Действуйте! — он отключил рацию и откинулся на спинку кресла. — Они выводят его на шестое шоссе и там предложат сдаться. Если откажется…. расстреляют с вертолёта.

— Рискованно, конечно, но другого выхода я не вижу.

— А если в машине действительно что-то есть?

— Там парни знают своё дело… Конечно, всё предусмотреть невозможно. Ты же понимаешь…

Подъехав к кольцевой магистрали, Юзеф притормозил у светофора и, подождав разрешающего сигнала, резко развернулся и поехал в обратную сторону. В первый момент он и сам не понял, зачем это сделал. По пути сюда звонил на стадион. На другом конце чей-то незнакомый голос сказал, что его требования выполняются и надо лишь подождать. В ответ он грубо оборвал говорившего, сказав, что ждать больше не будет и через двадцать минут всем им устроит пышные похороны в одной могиле. Злость вновь стала овладевать его сознанием и управлять мыслями и действиями. До последнего звонка на стадион всё было наоборот. Когда полицейский патруль развернул его почти у самого стадиона, он понял, что весь периметр оцеплен и прорваться к машинам он не сможет. Да и та злость, пока он ехал к стадиону, куда-то ушла. Вежливый отказ полицейского пропустить его, ещё дальше отодвинул мысль о необходимости его присутствия на стадионе. Он понял, что взрывом машин на площадке ничего уже не решит и необходимо что-то предпринять и подумать о себе. «Никто мне не судья. Я свою работу сделал. Если эти ребята останутся в живых, значит, аллах по-своему истолковал их предсмертные молитвы». В памяти вдруг всплыл совет муллы из кишлака, где он ещё мальчишкой воевал с русскими — не бери на душу греха больше, чем аллах отпускает за одну молитву. Ещё минутой назад, чувство вершителя судеб и жизней, которое ещё недавно подавляло в нём милосердие и жалость, стало перерастать в бессилие и страх, захватывающие его частичка за частичкой. Сейчас они пересиливали его решимость и злость. Он решил вновь позвонить в Гамбург. Телефон долго не отвечал, но затем бесстрастный голос оператора произнёс уже знакомую фразу — «Телефон вызываемого Вами абонента заблокирован». Юзеф почувствовал, как трубка прилипла к мгновенно вспотевшей ладони. Развернув машину, он подъехал к ближайшей урне, опустил стекло и швырнул в неё телефон.

Сейчас, после очередного разговора со стадионом и звонка в Гамбург, он сидел в машине ещё до конца не понимая, в какой момент что-то надломилось в нём.

Он вдруг вспомнил, как однажды в Герате американцы загнали их небольшой отряд в ущелье и снайпера хладнокровно, днём и ночью, словно на полигоне, по одиночке расстреливали их в течение недели. Тогда в живых их осталось три человека. Они были самыми молодыми и только им удалось ночью подняться из ущелья по отвесной скале, до костей содрав кожу пальцев рук и ног. Это он запомнил на всю жизнь. Посмотрев на ладони, улыбнулся про себя. Раны на них уже давно зажили. Грязные и опухшие тогда, сейчас они выглядели вполне прилично. «Но, оказывается, не так мало нужно для того, чтобы от спокойствия и беззаботности перейти к ненависти и безрассудству. Нужно лишь двадцать лет твоей жизни. И сейчас я должен сделать выбор…» Сейчас в нём не было жалости к тем тысячам сытых, орущих и жующих, которые сидели там, на трибунах, не подозревая, что их жизни сейчас в его руках, но не было и той ненависти, с которой он прибыл сюда несколько недель назад. У него перед глазами были лица тех мальчишек, которых он привёз сюда и которые сидели сейчас за рычагами машин, готовые отправить в ад тысячи таких же, как они. Сегодня, на утренней молитве, они впервые посмотрели на него такими испуганными глазами, какими смотрят маленькие дети на своих родителей после первого шлепка, не понимая — за что.