Женщина оказалась сестрой председателя колхоза Абросимова Николая Ильича, Фаиной Ильиничной, по мужней фамилии Ковалкиной.

— Первого мужа фамилия, от которого дочка, Прискорбно девочке иметь другую фамилию, вот я и не стала менять, как за второго замуж вышла.

— А с первым-то что же, разошлись?

— Погиб он. Два раза хоронила...

— Да как же так?

— Бывает... — И стала рассказывать печально, но уже усмирившись с тем, что пережила около сорока лет назад.

— Поженились мы перед самым его призывом. «Теперь будешь ждать», — сказал. Боялся, что не дождусь. Он так и остался в армии, стал офицером. Мы жили с ним и с дочкой в Эстонии. Летом, когда началась война, я была у мамы, приехала погостить. Бросилась к мужу домой. Да только дом уже был пустой — мужа призвали сразу же. Я пробралась обратно, а вслед за мной извещение: пропал он без вести, муж мой любимый. Плакали, горевали, а что поделаешь — горе общее. Стала работать в колхозе. Я и раньше работала, до замужества, с тринадцати лет. Теперь взялась за плуг, пахала на паре лошадей. В войну у нас все на лошадях и косили, и жали. А тут меня ставят бригадиром. А папа против. Он был председателем. «Родню, — говорит, — нельзя». А делать нечего — все мужчины на фронте. Он строгий был, умел работать с людьми, а уж своих не жалел. Вдвое спросит да еще проберет.

Работали мы тогда без передыху. Днем выбираем картошку, а ночью молотим. Только бы кончилась скорее война! Она уже шла к концу, врага крепко гнали. Наши границу перешли, когда я треугольничек получила, писал один солдат, что муж мой жив, он находился в плену. Уж что там было, не хочется вспоминать, только я его разыскала. И не узнала: старик предо мной. Худой, весь скорбный, волос ничего не осталось. «Фая, — сказал, — какой это ужас — плен. Смерть и то легче». Побыли вместе денечек, он все рассказывал, как взяли в плен, согнали, будто скотину в загон, пить-есть не давали, а потом стали приезжать из Германии фермеры, отбирали, кто еще годен для работы. «Мы для них были не люди, а скот, который больше жалели, чем нас. Только тогда и оценили по-настоящему, какое счастье была наша жизнь».

Снова его призвали, пошел он в штрафной батальон и в январе сорок пятого был разрывной пулей убит. Вот так и хоронила, переживала два раза.

Через десять лет вышла замуж. Он с мальчиком, вдовец, я с дочкой. Сейчас-то осталась одна. Муж умер, дочка поступила в институт, а его перевели в Уссурийск. Там вышла замуж и осталась, а внучку вот прислала мне. Болеть она сильно стала, врачи посоветовали климат сменить.

— А что было с вами дальше, в колхозе?

— Да ничего. Меня поставили на ферму заведовать. Четырнадцать лет там была, а как шестьдесят пять исполнилось, оформила пенсию.

Я попросила Фаину Ильиничну рассказать об ее отце.

— Что скажешь? Работал, не знаю уж как. Нас было пять человек. Никогда не ругал, не бил, но если что скажет — закон. Вина не пил, не потакал бездельникам, лодырям, сам круглые сутки работал и нас заставлял. С танцев, бывало, только придешь, на час-другой и закроешь глаза, а он уже будит: «Фаинушка, встань, пора на работу». А у меня нога не влезает в сапог. А лучше того времени вроде и не было... Теперь вот на пенсии, — повторила она. — Живу вместе с Ниночкой, в девятом учится. К матери ехать не хочет, пусть, говорит, она возвращается.

Разговорились о заработках, о пенсии. Фаина Ильинична сказала, что меньше ста, поди, никто и не получает. Посоветовала поговорить мне с бухгалтером и показала на его аккуратный кирпичный домик на той же улице, но на другой стороне.

О нем, о Виталии Ильиче Шимарове, в таком же вот задушевном и искреннем разговоре мне говорили: «Он тут один из самых интересных людей». В работе жесткий, а для жизни добрый. Все о колхозе печется, где выгоднее, где лучше. Все знает, все отрасли. Уж он наобум не скажет словечка. Все его уважают. И Николай Ильич, председатель, очень прислушивается к его советам. И рассказали, как выбирали сына Абросимова в председатели.

Было это в пятьдесят пятом году. Илья Иванович Абросимов вышел на пенсию. Пятнадцать лет работал, самые трудные военные годы. Стадо сберег, приумножил успехи. Удои в среднем около четырех с половиной тысяч. А что тут сделаешь, время пришло.

Из области им прислали в колхоз председателя. Кто он был, сейчас уж не помнят. Только честный, видать, человек. Едва познакомился с хозяйством, говорит: «Мне это не по плечу. Нажитое вами не хочу по ветру пускать». И уехал. Прислали другого, Голубева Сергея Спиридоновича. Этот хозяйствовал три года в «Горшихе» и все норовил переделать по-своему. Хозяйство начал поворачивать на свиней. «Свинья, — говорил, — она скороспелка. И кормить ее проще. А стране мясо нужно. Выгоду не понимаете», — упрекал. И слушать ничего не хотел. Раньше где-то в потребсоюзе работал. Племенного дела не знал. Сам верил, что хочет лучшего, а хозяйство хирело, рушилось все, что тут создавали десятками лет. Народ тогда собрался и говорит ему: «Уходи».

В области, надо сказать, колхозников поддержали, спросили только: «Кого же хотите?» — «Будем среди своих искать». И решили передать хозяйство сыну Абросимова. Семья у них — строгая, все работящие, воспитанные в труде, простых работ не гнушались. Тем более он с образованием и партийный. А дело, то, чем живет колхоз, знает, как говорится, с пеленок. Если спросить Виталия Ильича Шимарова, который бухгалтером тут с малых лет, он обо всем расскажет подробнее.

Так снова я вышла на тот же адрес...

Рабочий день перевалил за половину. И тут, на улице, дорогу мне преградила свадьба. Толпа медягинцев собралась посмотреть, как выводят невесту. Послушала я, что говорят односельчане по поводу предстоящей свадьбы.

Женился Слава, племянник какого-то Чистякова, а кто он таков, мне никто не ответил. Зато сказали, что берет с ребенком. Не в осуждение, скорее, поощрительно. Люда, невеста, приехала из Чувашии. Работает воспитательницей в детском саду.

Женщина, стоявшая рядом, стала было рассказывать, что кормят колхозных детишек всем свеженьким, всем своим, но в это время толпа зашевелилась, попятилась. Мимо нас, набирая скорость, прокатили две «Волги» в лентах. На передней нечто вроде дуги с колокольцами, совсем как у прежней тройки. Мелькнуло счастливое молодое лицо невесты, пышноволосой, в чем-то нарядном, улыбка Славы, золотозубого худощавого парня в торжественном черном костюме. Толпа стала быстро редеть.