Игнатенко Александр Александрович
Шрифт:
Только образ Лейлы, пусть в воображении, может дать хоть какое-то отдохновение истощенному любовной тоской Маджнуну:
Кто утешенье принесет горящему в огне?Кто будет бодрствовать со мной, когда весь мир – во сне?Иль образ твой примчится вдруг – усну я на часок;И призрак может счастье дать тому, кто одинок!Каков же этот образ Лейлы, который мы знаем по поэтическим описаниям Маджнуна?
Улыбается Лейла – как чудно уста обложилиРяд зубов, что белей жемчугов и проснувшихся лилий!До чего же изнежено тело подруги, о Боже:Проползет ли по ней муравей – след оставит на коже!О, как мелки шаги, как слабеет она при движенье,Чуть немного пройдет – остановится в изнеможенъе!Как лоза она гнется, при этом чаруя улыбкой,И боишься: а вдруг переломится стан ее гибкий!Лейла уникальна, незаменима из-за своей неповторимой красоты, которая видна Маджнуну:
О, сколько раз мне говорили: «Забудь ее, ступай к другой!», Но я внимаю злоязычным и с удивленьем и с тоской.<…>Пусть даст, чтоб полюбить другую, другое сердце мне Творец.Но может ли у человека забиться несколько сердец?При том, что образ Лейлы единствен, все кругом напоминает о ней, ее образ – в окружающем мире, к слову сказать, не очень-то богатом разнообразием и красками, ибо Маджнун бродит в пустыне. Воркующая голубка напоминает о Лейле:
Та голубка на Лейлу похожа отчасти…Глазами и легкостью газель тоже будит воспоминания об образе Лейлы:
Газель, ты на Лейлу похожа до боли…<…>Лишь на меня газель взглянула, —я вспомнил Лейлы взгляд живой,Узнал я те глаза и шею, что я воспел в тиши степной.Еще:
Твои глаза – ее глаза, ты, как она, легка…И еще:
У газеленка я спросил: «Ты милой Лейлы брат?»«Да, – он ответил на бегу, – так люди говорят».Мир для Маджиуиа достоин внимания и любви только потому, что в нем присутствует Лейла:
За то, что на земле твои следы целую,Безумным я прослыл – но прочь молву худую:Лобзаю прах земной, земля любима мноюЛишь потому, что ты прошла тропой земною!В едва ли не чистом виде история Маджнуна иллюстрирует имагинативно-дискурсивное отношение к действительности, при котором конкретный, единичный, уникальный образ представляет собой конечную цель постижения, оказывается образцом при восприятии мира в том смысле, что все постигается в совпадении и расхождении с этим образом, а сам этот образ-образец приобретает инобытие в тексте – стихах.
Дон Кихот — олицетворяет иное, противоположное, в некотором смысле зеркальное сумасшествие. Точка, в которой по чисто формальным признакам встречаются разнонаправленные безумия Маджнуна и Дон Кихота, – романс (во многом пародийный), который сочинил и спел «сипловатым, но отнюдь не фальшивым голосом» Дон Кихот:
Так мне в душу врезан образДульсинеи из Тобосо,Что никто ее оттудаВытеснить уже не может276.Можно было бы даже рассматривать эти слова как случайную перифразу стихов Маджнуна, конечно, менее изысканную и грубовато-прямолинейную [Западноевропейская куртуазная поэзия и песни трубадуров и менестрелей находились под большим влиянием арабской любовной лирики.]. И мало ли в мировой литературе случайных совпадений и сходств, различий и расхождений.
Но правомерность рассмотрения «Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского» как художественной антитезы исламской ментальности заключается в самом этом произведении. Его автор Мигель Сервантес де Сааведра (1547–1616) постоянно соотносит повествование с иной культурой исламской (мавританской в тогдашнем языке). Прежде всего, авторство романа о странствующем рыцаре приписывается мавру по имени Сид Ахмет Бен-инхали. Рукопись повествования о подвигах Дон Кихота Сервантес якобы приобрел на рынке в Толедо и дал ее перевести некоему мориску – мавру, перешедшему в христианство, коего полтора месяца держал у себя дома взаперти, пока он ту рукопись не перевел на испанский. Об этом сообщается в начале девятой главы первой части, и этот мавр как автор «Дон Кихота» постоянно присутствует в книге, чтобы в самом конце второй части прокомментировать поведение герцога и герцогини, которые ради того, чтобы подшутить над Дон Кихотом и Санчо Пансой, создали участки реальности, соответствующие фантазиям Дон Кихота. «И еще Сид Ахмет говорит вот что: он-де стоит на том, что шутники были так же безумны, как и те, над кем они шутки шутили, ибо страсть, с какою герцог и герцогиня предавались вышучиванию двух сумасбродов, показывала, что у них у самих не все дома».