— Так ты из–за этого? Ну, в храме пять ден?..

Видя, как с губ сына разом пропала улыбка, хозяин покоев (да и дворца с государством тоже) насторожился.

— Что? Я не расслышал, Митя.

— Это была плата, отец. Узнав столь многое, я обрадовался. Чуть темного с Федьки скинул — так он сразу ожил, играться стал… А потом я возгордился, пожелав узнать, как мне быстрее все мои зароки исполнить.

В покои, едва слышно скрипнув дверью, ступил митрополит Макарий, приотставший дабы распорядиться о судьбе живительной воды. Дело новое и необычное, за таким лучше самому доглядеть — потому как даже стража, и та примеривалась отхлебнуть глоток–другой.

— Батюшка?

Ласково прижав к себе сына, царь быстро ему что–то шепнул, пытливо заглянув в глаза.

— Ты продолжай, Мить, от архипастыря у нас тайн нету.

Двое мужчин, зрелый и пожилой, с одинаковым вниманием уставились на десятилетнего отрока — а тот, прикрыв веки, стал говорить страшные вещи:

— В год семь тысяч семьдесят девятый от Сотворения мира, в мае месяце, придет на Русь в силах тяжких хан крымский Девлет—Гирей. Предатели укажут ему дорогу, войско же русское по уговору с ханом отвлечет своими отрядами Жигимонт Август — и предадут огню нечестивые басурмане посады московские и Земляной да Китай–город, разорят все окрест, захватив полон доселе невиданный — многие тысячи христиан. Но не меньше их сгинет и в великом пожарище.

Открыв почерневшие глаза и поймав отцовский взор, Митя очень четко произнес:

— Восемьдесят тысяч православных душ.

Увидев явное понимание столь отчетливого намека, он опять сомкнул веки, откинув голову немного назад:

— За два года до того, в месяце сентябре, подойдет к стенам Астрахани войско магометанское. Двадцать тысяч воинов султана османского, и втрое от того числа нукеров хана крымского.

Митрополит и царь, не сговариваясь, дружно перекрестились, причем Иоанн Васильевич еще и потемнел лицом.

— В том же году, паписты , предчувствуя скорый конец жизни Жигимонта Августа, и боясь, что со смертью последнего из династии Ягеллонов литвины отшатнутся от Польши, устроят подписание новой унии на великом сейме в городе Люблине. По ней, Великое княжество Литовское и Польша навсегда сольются в новую державу, рекомую Речью Посполитой, а король станет выборным. На ее землях паписты будут рушить храмы наши, запрещать службы церковные, всячески утеснять священников и люд православный, а также усердно насаждать веру папежную и язык польский.

Вновь архипастырь и государь московский перекрестились — и если иерарх церкви выглядел очень озабоченным столь дурными вестями, то властитель державы начал наливаться холодной злобой.

— А что, сыно, Жигимонт и вправду умрет бездетным?

— Да, батюшка, в году семь тысяч восьмидесятом от Сотворения мира.

— Так–так! И кто же умостит свое седалище на стол Ягеллонов?

— Того мне не открылось, батюшка.

Видя, как запнулся десятилетний царевич, его мягко поторопил (одновременно и приободрив) уже митрополит Макарий:

— Ты говори, отроче, мы тебе верим.

— Через четыре года от нынешнего в пределы царства православного придет Бледный всадник.

Услышав о чуме, двое взрослых мужчин разом переменились в лице, жадно слушая и опасаясь лишний раз вздохнуть:

— Начнется в Полоцке, затем скакнет в городки Озерище, Торопец, Великие Луки и Смоленск, отметится и в Москве, а уйдет через Новгород и Старую Руссу — через два полных года. С моровым поветрием придет и глад великий…

Все–таки выдохнув, митрополит и царь погрузились в мрачные размышления. Воистину, во многих знаниях много печали!.. Макарий осенил себя размашистым крестом:

— Все в воле Его.

Иоанн Васильевич, повторяя за ним, согласился:

— Тяжкие нам испытания посылает Господь.

Все дружно помолчали, затем великий государь, вспомнив о том, что его первенец принес не только дурные, но и очень хорошие вести, слабо улыбнулся:

— Ничего, с божией помощью мы любую беду одолеем. Зато по испытанию и награда. Да, сыно?

Видя, как тот расцвел в удивительно светлой улыбке, отец несколько отвлеченно подумал, что года через четыре сын вырастет в настоящую девичью погибель — и так–то уже кое–кто из них на него временами поглядывает. Ласково и со всем бережением погладив наследника по пепельноволосой голове, царь осведомился — открылось ли ему что–либо еще?

— Открылось многое, батюшка, только… Только не все смог понять. На мольбу мою, мне было сказано, что всякому плоду свое время. А за нетерпение свое буду я лишен детства. Это как?

Архипастырь тактично промолчал, не став встревать в разговор сына и отца — а последний посмурнел и явно вспомнил что–то личное, и при том глубоко неприятное.

— Ты мой наследник, Митя, а будущие правители всегда взрослеют раньше других детей. Мы с тобой об этом потом поговорим, ладно? Вот и хорошо. Что еще тебе непонятно?