— Да?..

— Нет.

— Я сказала да!!!

— А я сказал нет.

— Тогда… Стереги не стереги, а своего добьюсь!

Покосившись на обрезки шелковой петли, из которой едва успели вынуть царицу, великий государь тихонечко вздохнул и подсел к ней поближе. Подставил предплечье под удар маленькой ножки, вознамерившейся проверить крепость его ребер, и довольно усмехнулся, без особого труда удерживая изящную ступню в руке. Дикая кошка!.. Как ни странно, ее буйный нрав не надоедал, даже наоборот, царственному супругу он очень нравился — за исключением случаев наподобие сегодняшнего.

— Да?!!..

Когда она прямо во время жарких любовных утех потребовала от него немедленно возвысить своего брата Салтанкула, даровав ему чин окольничего. Потребовала! Получив же вполне закономерный отказ, пригрозила покончить с собой. Кто же знал, что не шутила? Слава Богу, челядь успела достать свою повелительницу из петли — та уже почти доходила.

— Р-рр!.. Да?!!

Поймав и вторую ступню, Иоанн Васильевич дернул супругу на себя, довольно ловко перехватив узкие запястья с весьма крепкими кулачками. Несколько возмущенно–злобных взвизгов, энергичное трепыхание гибкого женского тела, немного пострадавшая от острых зубов рука — и чувствуя нарастающее возбуждение, тридцатилетний властитель сдался:

— Да.

Примирение вышло удивительно долгим и… Сладким. А наутро заботливый муж, видя как сильно распух и посинел рубец на ее лебединой шейке, и как больно ей глотать еду с питьем, распорядился позвать самого лучшего из известных ему лечцов. То есть, собственного сына. Постельничий же тем временем сделал внушение верховым челядинкам, как раз закончившим одевать Марию Темрюковну — чтобы не трепали попусту своим языком, под страхом усекновения оного. Вместе с головой.

— Батюшка. Матушка.

Почтительно поцеловав отцовскую руку, и коротко поклонившись царице, наследник без всяких глупых вопросов принялся целить. Обнаруженные на той самой руке (вернее, ладони) царапины и удивительно четкие отпечатки чьих–то зубов.

— Кгхм!.. Митя.

Мягко забрав у сына пострадавшую от жены конечность (впрочем, десница уже совсем и не болела), Иоанн Васильевич подвел первенца к мачехе и не вдаваясь в лишние подробности указал на след от шелковой удавки. Мария, высокомерно взглянув на пасынка, молча задрала подбородок вверх, позволяя малолетнему целителю разглядеть синюшную «красоту» во всех ее подробностях. И не удержала легкой дрожжи, когда прохладная ладонь легко прижалась к пострадавшей гортани — ибо прохлада резко сменилась морозной свежестью, растекшейся по всей шее. Затем почти без перехода обернулась жгучим огненным ошейником, и постепенно остыла до ласкового тепла. Словно тысячи иголочек нежно кололи ее кожу, затем тепло тонкой змейкой скользнуло вниз по позвоночнику, растеклось по животу и груди, и великая государыня постепенно начала ощущать некое сладкое… Неудобство.

— Довольно!..

Отбросив от себя руки пасынка, царица чуть ли не бегом удалилась в свои покои — впрочем, Иоанн Васильевич успел заметить, как сильно побледнела синяя полоса у нее на шее, превратившись в почти неразличимый след, а так же полыхающие сильным румянцем щеки.

— Помазать любым ароматическим маслом.

Царевич Дмитрий, ничуть не огорчившийся паническому бегству пациентки, неопределенно покрутил кистью рядом с собственной шеей. Помолчал, а потом с вопросительной интонацией обратился к отцу:

— Батюшка?

— Ступай Митенька, спаси тя Бог.

Выйдя из родительских покоев, мальчик направился было в сторону собственных (призвали его так рано, что он не успел позавтракать), но вдруг ненадолго замедлил шаг и тряхнул гривой. Остановился, проводив взглядом троицу царевых стольников, несущих на вытянутых руках истекающие вкусными ароматами блюда, и кравчего, бдительно их конвоирующего. Еще раз тряхнул отросшими уже до поясницы прядями волос и повернулся к верной Авдотье:

— Я буду утренничать с Ваней.

Средний из царевичей, сравнительно недавно (и года не прошло) переехавший из женской половины дворца в личные покои, каждый приход старшего брата воспринимал как маленький праздник: ведь только он умел из любого скучного занятия сделать увлекательную игру или соревнование; только он мог объяснить сложные вещи так, что они становились простыми и доступными; знал целую тысячу историй… А еще, в его присутствии можно было немножко попроказничать и посмеяться, ибо даже личная челядинка и дядька–наставник семилетнего царевича не делали Ивану никаких замечаний. Не рисковали.

— Митя?..

Потрепав сонного братца по непослушным (семейное!) вихрам, Дмитрий чуть приподнял его подбородок, осмотрел, и отправил обратно в Опочивальню:

— Умой глаза.

— Я уже!..

— В этот раз сделай это с водой и мылом.

— У-уу!..

Тихо бурча себе под нос что–то неразборчивое, малолетний царевич покорно поплелся обратно, общаться с нелюбимым рукомойником, — а пока он отсутствовал, стольники царских сыновей временно объединились в одну большую команду и довольно шустро притащили еще один поставец. Вернее, перетащили его из расположенных невдалеке покоев наследника, вместе с уже выставленными на нем блюдами. Крестовой дьяк отточенной скороговоркой пропел–прочитал молитву, все дружно перекрестились… Минут через пять, уже наполовину одолев содержимое своей тарелки, Дмитрий подметил небольшие затруднения у брата: