Избранное
вернуться

Рейн Евгений Борисович
Шрифт:

КАРАНТИН

В том году шестидесятом вез меня нечистый поезд через глину и долину, через Волгу и Урал, пахло потом, самосадом, и наматывалась повесть. Я еще был молод, то есть, жить еще не начинал. Но уже сошел в Ташкенте, огляделся на перроне, и ко мне явился среднеазиатский мой собрат, он, пророк и археолог, так сказал мне: «Шуток кроме, новичкам везет, и, может, мы с тобой откроем клад». Побывал я в Самарканде. Там, где Гур-Эмир сверкает голубыми изразцами, как холодное стекло. Оказался в карантине. Так бывает, так бывает! Доложу вам: «Это время незаметно утекло». В этих дореволюционных номерах, где коридоры переламывались трижды и четырежды подчас, где ни разу не давали нам обедов порционных, где валялись помидоры, проживал я, изловчась тратить два рубля — не больше — на еду, затем, что деньги были мне нужны и дальше, в Фергане и в Бухаре, и случалось — и должно быть, это первое паденье — подбирал я сухофрукты на базаре в октябре. Отмывал я их под краном, после баловался чаем, но не очень интересно чай вприглядку попивать. И тогда я постучался, ибо в номерочке крайнем проживали две девицы — демонизм и благодать. Та, что демон, просто Нина, та, что ангел — Ангелина Чай кипел у них на плитке и сушилось бельецо, две недели карантина, и душевная картина — Ангелина или Нина прямо вам глядят в лицо. О, брюнетка и блондинка, зоотехник и ботаник, и одна из Ленинграда, а другая — Кострома. Сигаретка, свитерочек, миловидная бандитка, а другая-то, что надо, — так сказала мне сама. Как я понимал обеих, — и прожженные солями эти сильные ладошки пожимал и целовал, изводил остатки денег на букеты и ночами выпивал под радиолу и немного танцевал. Нина или Ангелина? Ангелина или Нина? Черно-белая забота, бледно-черная любовь! Та головку наклонила, эта высшего полета — Нина или Ангелина? Ангелина! Стынет кровь. Я любил вас, я люблю вас, больше никогда не видел, пролетели две недели, и сложился чемодан. Но моя тоска бессмертна. Я любил вас в самом деле, я не знал, что сеть пространства прохудилась по краям. Вот и мы уплыли тоже! Ни в одном отеле мира, ни в гостинице районной, ни в Монако в казино я не встречу вас, не встречу. Этого не будет больше! Что-то будет, жду я знака. Но пока мне все равно.

В ДИКИХ ЛЕСАХ ПИЦУНДЫ

И тогда разбойникам пришлось спрятаться в диких лесах Пицунды…

(Из записок Дюма-отца)
Под новогодний перезвон Мне снится бледно-синий сон Про дикие леса Пицунды. Здесь побывал Дюма-отец, Настиг злодеев, наконец, Но мы с тобой не так преступны. Пойдем, дружок, поговорим, И нам безумный караим Продаст вина на шесть копеек. Ну, что там Лондон и Милан, Где ты транжирила карман Среди всесветных неумеек? Послушай, лучшая вдова, Все справедливые слова Про полновесную Венеру. Тебя и силой не свалить, Но хочется тебя любить И перенять твою манеру. Бушует черноморский вал, Лютует мировой аврал От Жмеринки до старых Бруксов, Но ты крепка, стальная плоть, Прикрой меня сегодня хоть, Покуда масло тлеет в буксах. Прожектор на твоем лице, И все находится в конце… Укроемся в лесах Пицунды! Затеем плутовской роман, Запрячем в чаще шарабан И будем, в общем, неподсудны. Как пахнут амбра и «Шанель», Когда выходишь на панель, Авантюристка и беглянка, Целую локоть твой крутой, Дышу твоею красотой И смазкою родного танка. О, не сердись! Я прикипел, Но знаю наш водораздел И то, что я тебе не нужен. И, впрочем, слышишь этот звон? Звонят в Литфонде, кончен сон, Пойдем-ка на убогий ужин.

«В провинциальном городе чужом…»

В провинциальном городе чужом, Когда сидишь и куришь над рекою, Прислушайся и погляди кругом — Твоя печаль окупится с лихвою. Доносятся гудки и голоса, Собачий лай, напевы танцплощадки. Не умирай. Доступны небеса Без этого. И голова в порядке.

«Посреди медуницы и мака…»

Посреди медуницы и мака и в краю голубого вьюнка наконец-то дождался я знака, принесенного издалека. Пролетел, накренясь, надо мною норд-норд-вест, планерист и посол, рассказал мне, что стало с тобою, и потом на посадку пошел. Кто-то вышел из темной кабины и сорвал шлемофон на ходу, — значит, нынче твои именины, и опять мы, как прежде, в ладу. Я спустился в забытый розарий с холодевших альпийских полей и цветок, заскорузлый, лежалый, вдел в петлицу кожанки своей. Ты им будешь — но через четыре или три воплощенья на свет; но пока, при тебе, в этом мире ни пощады, ни выбора нет. И небес обгорелая синька, безнадежный космический зной — черный взор твоего фотоснимка, проступающий в бездне ночной! Не гляди! Мне и так одиноко, мне бесслезные веки свело, разреши мне вернуться с востока под твое ледяное крыло.

«У зимней тьмы печали полон рот…»

А. А. Ахматовой

У зимней тьмы печали полон рот, Но прежде, чем она его откроет, Огонь небесный вдруг произойдет — Метеорит, ракета, астероид. Огонь летит над грязной белизной, Зима глядит на казни и на козни, Как человек глядит в стакан порожний, Уже живой, еще полубольной. Тут смысла нет, и вымысла тут нет, И сути нет, хотя конец рассказу. Когда я вижу освещенный снег, Я Ваше имя вспоминаю сразу.

В ПАВЛОВСКОМ ПАРКЕ

А. А. Ахматовой

В Павловском парке снова лежит зима, и опускается занавес синема. Кончен сеанс, и пора по домам, домам, кто-то оплывший снежок разломил пополам. Снова из Царского поезд застрял в снегах, падает ласково нежный вечерний прах, и в карамельном огне снова скользит каток, снова торгует водой ледяной лоток. Сколько не видел я этого? Двадцать, пятнадцать лет, думал — ушло, прошло, но отыскался след. Вот на платформе под грохот товарняка жду электричку последнюю — будет наверняка. Вон у ограды с первой стою женой, все остальные рядом стоят со мной. Ты, мой губастый, славянскую хмуришь бровь, смотришь с опаской на будущую любовь — как хороша она в вязаном шлеме своем, — будет вам время, останетесь вы вдвоем. Ты, моя пигалица, щебечущая кое-как, вечный в словах пустяк, а в голове сквозняк. Что ты там видишь за павловской пеленой — будни и праздники, понедельничный выходной? Ты, настороженный, рыжий, узлом завязавший шарф, — что бы там ни было — ты справедлив и прав! Смотрит в затылок твой пристально Аполлон, ты уже вытянул свой золотой талон. Ты, мой брюнетик, растерзанный ангелок, что же? Приветик. Но истинный путь далек. Через столицы к окраинному шоссе. Надо проститься. А ну, подходите все! Глянем на Павла, что палкой грозит, курнос. Что-то пропало, но что-нибудь и нашлось! Слезы, угрозы, разграбленные сердца, прозы помарки и зимних цветов пыльца. Чашечка кофе и международный билет — мы не увидимся, о, не надейтесь, нет! Ты, моя бедная, в новом пальто чудном — что же мне делать? Упасть на снега ничком? В этом сугробе завыть, закричать, запеть? Не остановитесь. Все уже будет впредь. Падают хлопья на твой смоляной завиток — я-то все вижу, хоть я негодяй, игрок. Кости смешаю, сожму ледяной стакан, брошу, узнаю, что я проиграл, болван, взор твой полночный и родинку на плече — я не нарочно, а так, второпях, вообще. В Павловском парке толпится девятка муз, слезы глотает твой первый, неверный муж. В Павловском парке вечно лежит зима, падает занавес, кончено синема. Вот я вбегаю в последний пустой вагон, лишь милицейский поблескивает погон. Сядь со мной рядом, бери, закури, дружок, — над Ленинградом кто-то пожар зажег, — тусклого пламени — время сжигает все, на знамени Бог сохраняет все.

ТЕМНОТА ЗЕРКАЛ

«Ночной истребитель, во мраке…»

Ночной истребитель, во мраке Пронзающий правду и ложь, Как будто бы пачку бумаги Проходит охотничий нож. Раскинув косыми крылами, Уставший от тайных трудов, Ты падаешь в грязное пламя Бесчинствующих городов. Убийство твое поправимо, Хотя и окончен полет. Ты — женщина наполовину, И это спасенье твое. Лежишь на случайной постели, Зеленым зрачком поводя, Ты кто же теперь в самом деле, Машина? Русалка, дитя? Я стал бы твоим ординарцем, Когда бы не знал наперед, Что в небе твоем кардинальском Погибну, как первый пилот. Тебя обуздать невозможно, Любить тебя надо, пока Не сгинешь ты тварью безбожной В ночные свои облака.

«Темный дождик в переулке…»

Темный дождик в переулке, Негде высушить носки — Вот про это пели урки, Умирая от тоски. Вот про это, вот про это, Вовсе ни о чем другом. Никого нельзя проведать, И никто не пустит в дом. Черный кофе, черный кофе, Красно-белое вино, Дорогие, что вы, что вы, Разве вам не все равно? Если я войду незваный, Отсыревший до нутра И устроюсь возле ванной До шести часов утра? Что же делать? Что же делать? Кто-то запер адреса. Он же щедро сыплет мелочь Чаевую в небеса. Или, может быть, оттуда Водопадом пятаков Опускается простуда — Заработок простаков.

СОСЕД ГРИГОРЬЕВ

Нас двое в пустынной квартире, Затерянной в третьем дворе. Пока я бряцаю на лире, Он роется в календаре, Где все еще свежие краски И чьи-то пометки видны, Но это касается русско — Японской забытой войны. Ему уже за девяносто. Куда его жизнь занесла! — Придворного орденоносца И крестик его «Станислав». Придворным он был ювелиром, Низложен он был в Октябре. Нас двое, и наша квартира Затеряна в третьем дворе. А он еще помнит заказы К светлейшему дню именин, Он помнит большие алмазы И руки великих княгинь. Он тайные помнит подарки, Эмаль и лазурь на гербах, И странные помнит помарки На девятизначных счетах. Когда он, глухой, неопрятный, Идет, спотыкаясь, в сортир, Из гроба встает император, А с ним и его ювелир. И тяжко ему. Но полегче Вздыхает забытый сосед, Когда нам приносят повестки На выборы в Суд и Совет. Я славлю Тебя, Государство! Твой счет без утрат и прикрас, Твое золотое упрямство, С которым ты помнишь о нас.