– Погоди, я помогу тебе.

Она развязывает ему галстук, расстегивает рубашку.

– Где, ты говорил, живешь?

– В окрестностях Парижа.

– В пригороде?

– Не совсем. Чуть дальше.

Кончиками ногтей она чертит узоры на его обнаженной коже, и он вздрагивает.

– Ты не хочешь меня?

Он неловко ответил:

– Не знаю.

Он разозлился на себя за эту фразу, за этот знак согласия.

– В сущности, ты потрясающий тип.

– Почему?

– Потому что на твоем лице можно прочесть все, что ты думаешь.

– И что же я думаю?

– Ты боишься меня. Иди сюда! Выпей еще бокал.

Он послушно идет, отказавшись от сопротивления, которое ни к чему бы не привело. Они оба голые, и это кажется ему почти естественным.

– Ложись сюда. Нет. Ближе. Не двигайся.

Он думает о телефонной кабине, о тех голосах в соседней комнате, о словах, что выкрикивала в бреду женщина, и, вероятно, именно это его и спасло.

Он ничего не видит, никуда не смотрит.

– Теперь давай... Тише...

Думать ему тоже не хочется. Он вне реального мира и времени. Это не его, не Эмиля Жовиса, охватывает внезапно какое-то бешенство и он...

– Что ты делаешь?

Может, она и не испугалась по-настоящему, но уж точно удивилась.

Когда он в конце концов рухнул лицом на плечо женщины, она прошептала:

– Ну ты даешь!

Он встает не сразу, так как ему хочется плакать от унижения. И он тоже только что произносил, почти выкрикивал в определенный момент услышанные за перегородкой слова, и можно было подумать, что он старается раздавить эту белую женщину в своих объятиях.

Она украдкой наблюдает за ним, наливает себе выпить. Может, она и в самом деле перепугалась в тот момент?

– Чем ты руководишь?

До него не сразу дошло.

– Ты думаешь, я чем-то руковожу?

– Наверняка ты не простой служащий.

Ему видно ее в туалетной комнате, дверь которой она оставила открытой.

– А ты не идешь?

Мыться у нее на глазах было тяжким испытанием.

– Ты, наверное, занимаешь важный пост, а может, у тебя вообще собственное дело.

– У меня нет собственного дела.

– Заметь, я нелюбопытна.

– Я руковожу туристическим агентством.

Он добавил, позаимствовав выражение г-на Армана:

– Вообще-то я продаю отпуска.

Он быстро одевается, прикидывая, сколько же ему следует ей дать. Он не имеет об этом ни малейшего понятия. Роскошь помещения не оставляет его равнодушным.

– Кому я должен заплатить за шампанское?

– Ты кладешь на столик столько, сколько считаешь нужным.

– А за тебя?

– Это входит в счет.

Он пытается сосчитать, поворачивается к ней спиной, чтобы порыться у себя в бумажнике. Он достал оттуда сначала две банкноты по сто франков, добавил еще одну, затем еще.

Пока она стояла перед зеркалом, он положил их на стол.

– Ты не угостишь меня еще одной бутылкой в «Карийоне»?

Он не решился сказать «нет». Его часы показывали десять минут второго. Вообще-то после того, что он наговорил Бланш, ему следовало бы вернуться домой около двух часов, но Бланш была далеко, в другом мире, столь же нереальном, как и их квартира.

Девица раза два-три обошла комнату, как будто проверяла, не забыла ли чего-нибудь, и когда он снова посмотрел на столик, банкноты уже исчезли.

– Пойдем. Минут через двадцать мне нужно будет повторить мой номер. Нам случается в некоторые вечера выходить до пяти раз. Бывают дни, когда зал набит до отказа и мы перестаем пускать посетителей. По понедельникам же клиентов мало.

Он проследовал за ней в коридор, в лифт, на мгновение вновь оказался на улице и, лишь углубившись в густую вибрирующую атмосферу «Карийон Доре», начал испытывать страх.

Ему показалось, что гардеробщица смотрит на него иначе, чем когда он пришел в первый раз. Похоже, Леон высматривает его поверх голов, завлекает, а поскольку свободных табуретов не было, то он пересадил двух клиентов.

Это удивило Жовиса. Он принялся искать Фаррана и не нашел его, чуть позже он увидел, как тот возвращается в зал, придя с улицы.

Может, он тоже был в номерах по соседству? Может, он брал с собой одну из девиц, к примеру Алексу? Нет! Алекса беседовала с клиентом на другом конце стойки.