Не все мы были иноками. Среди нас были и обычные священники, а также художники, писатели, искусные переписчики и резчики. И многие другие, уразумевшие, что Иисусова молитва принадлежит всем и что только она нас может спасти.

Ведь то было поистине ужасное время. Повсюду — от Босфора до Савы и Дуная, — немощный во всем, кроме преступлений, рушился и распадался могучий прежде восточнохристианский мир. Разрушался изнутри. Сам по себе. Но и под внешним натиском — тоже. Мы первыми почувствовали страшную опасность. Ибо постоянно общались друг с другом, получая сведения отовсюду, а также сердцем предчувствуя надвигающуюся грозу, причины которой ясно понимали и осознавали, но не в силах были что-либо изменить.

Прогнившая насквозь Византийская империя разваливалась у нас на глазах. На Балканах уже несколько веков не стихали братоубийственные войны.

Братья по вере и по крови резались между собой насмерть, словно извечные враги. Причиной того были сребролюбие и алчность человеческая. Себялюбие и гордыня жестоких и завистливых правителей. Мечом они пытались раздвинуть пределы своих владений, как будто позабыли, что «подъявший меч первым — от меча и погибнет».

К прочим бедам прибавилось ужасающее падение нравов и стремительное распространение безбожия в народе. Все было в точности так, как описано в древних книгах. Когда беззакония умножаются настолько, что Господь вынужден искоренять их огнем и мечом.

С огнем и мечом на нашу землю пришли турки.

Битва на реке Марице стала их первой крупной победой над балканскими христианскими народами. Весть об этом несчастье застала меня в Царьграде, куда я приехал, сопровождая своего учителя.

«Множество христианских воинов или пало от меча, или же пленено. Земля наша опустела — на ней не осталось ни людей, ни скота, ни какого-либо имущества. Не осталось даже плодов земных. Все исполнилось страхом пред турками», — сообщали испуганные вестники.

«Немедленно ступай в Тырново!» — приказал мне авва Феодосий. И я, привыкший к безоговорочному послушанию, тотчас отправился в путь. Хотя и видел, как слаб мой наставник. И чувствовал, что больше мы с ним уже не увидимся.

Это расставание навсегда осталось болью моей души. Но скорбь заглушали новые заботы. Нашествие воинственного азиатского племени означало наступление тьмы и сгущение полночного мрака средь бела дня христианского.

Все-таки я надеялся, что мы, христиане, сможем обрести милость Божию, если принесем плоды истинного покаяния. Бог простит нас, если мы сами станем своими беспощадными судьями. Если вернемся к добротолюбию, чистоте нравов и чистоте веры православной.

Я повелел, чтобы все обряды и службы совершались в соответствии со строгими правилами Восточной Церкви, согласно литургическим канонам, унаследованным нами от святых отцов. Я искал для народа примеры праведной жизни в сочинениях святителей и житиях подвижников. «Если каждый очистит свое сердце, мыслил я, — все сердца будут чисты». Но люди есть люди! Они просили Господа спасти прежде всего их телеса, семьи и имущество.

Мало кто искал сердечной чистоты и спасения Души.

Когда меня избрали Патриархом, я подумал, что это — часть Промысла Божия, касающаяся нашей державы и народа. Как духовный архипастырь своего словесного стада я смогу теперь больше сделать для его вечного спасения. И я продолжил свои труды с еще большим жаром и усердием. И трудился так, пока Бог не открыл мне, что свое решение Он уже давно принял. И человеку теперь остается только ждать, когда пробьет час гнева Господня, терпеть и молиться.

Это совпало по времени с окончанием моего земного пути.

Такова была моя жизнь. Жизнь исихаста и патриарха. Как это в книгах описано. Но то была еще не вся моя жизнь. Ибо нет ни единого создания Божия, у которого бы не было своей тайны. У меня она тоже была. Моя тайна была со мною всюду, где бы я ни был. Я хранил ее, как величайшее сокровище. Как самое дорогое для меня.

Моей тайной была она. Преподобная Параскева.

Моя любовь к ней была равна моей любви к Господу. И так было на протяжении всей моей жизни.

О, я, конечно же, знал, что у святых не бывает своих любимцев. Их любовь, подобно любви Божией, является всеобъемлющей и безграничной. А мы, в свою очередь, должны любить всех святых с одинаковым жаром, ибо каждый из них есть часть вечной жизни Христовой. И все же в самом сокровенном уголке моего сердца и средостении моего духовного естества я всегда принадлежал ей и она тоже была моей — судьбой.

Ибо так судил Господь. То было не по моему хотению и произволению, но по воле Божией.

«Аще желаешь узнать волю Божию, очисти ум и сердце молитвою. И первая мысль, которая падет на это широкое и чистое, как снег, поле, и будет пожеланием Господним», — поучал меня авва Феодосий.

И я молился. И вместе с мыслью мне иногда являлся и дивный лик. Ее лик. Как милость, заключенная в ответе, облеченном в форму мысли. Как поучение и предостережение. То был лик далекий и непостижимый, как и лики всех святых. Но в то же время и такой близкий. Мой.

Чрез него Господь являл мне Свою благодать. Начиная еще с того дня, когда я, будучи младым юношей, жаждущим истины, иноческого подвига и богопознания, по пути в Калифарево впервые посетил Тырново и вступил под своды Соборной церкви.