Утро началось с потрясшего избушку рыка профессора:

— Алексель!

Я начал продирать глаза. Вообще-то, это тело вовсе не нуждалось в семи часах ежедневного сна, но и бессонницей не страдало, а упускать наслаждение привычно полетать в просторах Гайи — это не по-божески, так что большинство обитателей +1 реальности придерживались привычного человеческого суточного цикла.

— Алексель, прекрати тереть глаза и вылезай в гостиную, — профессор, как обычно с невозмутимым лицом, стоял в дверях, — дело есть.

— Вы меня еще как в Библии, три раза по имени вызовите… — проворчал я поднимаясь и сооружая себе домашнюю одежду поверх цензурных пушистых трусиков.

— Обойдейшься, — кратко заявил профессор и, развернувшись, вышел в гостиную.

Я последовал за ним. Как ни странно, на этот раз на столике не стояло ни нектара, ни бокалов.

— Что-нибудь случилось? — спросил я, бухаясь в кресло.

— Ты за подопечным в P24 присматриваешь?

— Неужто он уже целый мир засрать успел? Я вроде все в относительном порядке оставлял.

— Понятно, не присматриваешь, — заключил профессор, — А насчет «успел-не успел», сам смотри.

Профессор взмахнул рукой, и над столом повисла карта мира с путаной сетью узлов в форме шара. Голубой клубок узлов и связующих их нитей был покрыт какой-то аллергенной сыпью мельчайших красных точек.

— А это что еще? — поневоле заинтересовался я.

— Вообще-то, это я тебя должен спросить, что это? И почему ты это не заметил? Но так и быть, обьясняю. Так выглядит человеческий демон, он же мемовирус, когда захватит достаточно умов в мире. А красным подсвечен, потому что патогенный. Видишь, на уровне мира у него никакой структуры нет — просто отдельные точки. Так что, сам мир пока чистый. А точка — это группа узлов, моделирующая сознание отдельного персонажа этого мира. И вот эти-то точки и загажены. Причем массово. На нормальный язык перевести, или сам знаешь, что это такое?

— Какая-то массовая религия или культ? — догадался я. — Так, а чего переживать? Может, он так миром своим правит. Мы ж обещали не лезть, так пусть себе тешится. Опять же, свобода совести, и все такое прочее.

— Говоришь, чего переживать? — успехнулся профессор, — А с чего тогда твой подопечный под домашним арестом в своем пентхаузе сидит?

— Ни фига себе, — удивился я, — Мы ж ему обещали власть над его миром, и вроде бы, все что надо, обеспечили. Как он ухитрился в такой заднице оказаться?

— Да, вот справился, — хмыкнул профессор, — Талантливый, зараза, оказался. Теперь тебе его вытаскивать придется, лезть в этот мир. Сидит он в пентхаузе на вершине одного из небоскребов в Нью-Йорке, но ты туда прямо не лезь, сначала погуляй по городу, попытайся понять, что это за красная сыпь весь мир покрыла, может, лечить придется. К слову, ты специально сделал этот мир копией западного полушария?

— Да, нет, так получилось, — пожал плечами я, — Хотелось сделать что-то ему знакомое и убрать то, что ему точно будет мешать. А что американцу мешает? Самое логичное было просто убрать восточное полушарие с русскими, арабами и китайцами, и дать ему играться в том, что осталось. Все-таки, изоляционисты неглупые люди были.

— Ну, и ладно. Короче, ныряй в P24 и разбирайся, что он там натворил. Придется стирать — сотрешь, а нет — почини и дай ему дальше резвиться. Понятно?

— Все понял, — ответил я и запустил поток сознания для P24. Все-таки удобно, когда можно одновременно делать много дел…

Материализовался я в Нью-Джерси, на аккуратной бетонированной набережной с красными кирпичными столбиками и черной невысокой металлической решеткой между ними. Сразу за оградой берег, состоящий в основном из крупных валунов, обрывался в воду, а поверх воды через Гудзон открывался знаменитый вид на мидтаун Манхеттена, который только ленивый не снимал. Недолго понаслаждавшись теплом и солнцем, я развернулся и пошел к небольшому модерновому белоснежному речному вокзалу, от которого отходили паромы в Нью-Йорк.

Зайдя в здание речного вокзала через крутящуюся дверь, я подошел к кассе-автомату и, выбирая опции на экране, затребовал билет через пролив — «Билет в одну сторону» — «Мидтаун» — «9 долларов, Да.» Автомат потребовал, чтобы я подтвердил покупку жестом, напоминающим не то две перекрещенные восьмерки, не то ирландский четырехлепестковый клевер. Я послушно изобразил рукой эту пародию на крестное знамение, и RFID чип под кожей на запястье правой руки просигналил мне красным светом, означающим, что деньги со счета перешли в оплату билета. «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, и пророк их — Святой Ёб!» сообщила мне касса-автомат, после чего в окошечко под экраном вывалился цветной блестящий билетик с магнитной полосой на обратной стороне.

«Обилеченный», я прошел по мостику на понтон с причалом номер 2 и стал ждать парома. И тот не заставил себя долго ждать. Не прошло и десяти минут, как к причалу пристал небольшой паромчик, что-то вроде речного катера на сотню с небольшим пассажиров со сходнями на носу. Рядом с паромом из Сиэттла он, наверное, выглядел бы как старый «Запорожец» рядом с современным многотонным грузовиком, но в данном случае это все, что мне было нужно. Отдав билет флегматичному негру в форме NYWaterWays, я поднялся по крутой лесенке на пустую верхнюю палубу и удобно устроился на белой крашеной металлической скамеечке. Размышляя, зачем на билетике была нужна магнитная полоса, я дождался, пока загрузились редкие в это время дня попутчики, и паромчик стал выруливать на фарватер, пятясь задом как котяра, залезший в узкую трубу, и решивший из нее выбраться обратно.