– Дав супружеский обет, будет каждый и сыт, и одет. И чем же ты меня накормил? Во что одел? Я-то полагала, что выхожу замуж за мужика!

Ее муж, Гоу Цюань, посмеиваясь, отвечал:

– Ты, вообще-то, не голодаешь и с голым задом не ходишь. Мы – семья среднего достатка и живем неплохо.

– Тебе вообще не стыдно, – парировала Лэ Го, – да ты раскрой глаза, посмотри, как люди живут!

– Чего мне на них смотреть? Что у них есть такого особенного?

Лэ Го не выносила этой безучастной манеры, с которой говорил ее муж в такие моменты, она предпочитала закончить разговор одной из двух фраз. Первая звучала как «я была слепа!», а вторая – «деревенщина». Последняя наносила Гоу Цюаню сокрушительный удар. Для него, выходца из маленькой деревушки Гоуцзяцунь, это было больным местом, и когда его снова задевали, он аж подпрыгивал. Если ссора доходила до этой стадии, Гоу Цюань мог, хлопнув дверью, уйти вон, что означало его молчаливый протест в отношении горожанки. Понятное дело, что крестьянам никуда не деться от капитуляции перед городскими. Ведь деревни, окружавшие города, существуют только за счет горожан.

А потом Лэ Го ушла на заработки. Ей хотелось веселой жизни, но приятные развлечения требовали расходов. Она думала о том, где взять денег, однако сама работа по добыванию средств казалась ей утомительной. Как очень точно говорили в древности, «у каждой медали есть две стороны». Поэтому, поддаваясь своим умонастроениям, Лэ Го начала ежедневно изучать газетные объявления по трудоустройству. Спустя месяц она действительно нашла свой шанс. На последнем, тридцать девятом этаже нового делового центра открылся танцпол в традиционном стиле с прекрасным названием, указанном вверху рекламы, – «Хиросима. Новая волна». Ведь что такое Хиросима? Там когда-то взорвалась атомная бомба. Сколько в этом взрыве было мощи! А как представишь ослепительное, сияющее грибовидное облако, так прямо сердце заходится. В «Хиросиму» требовались почасовые певицы, и платили там по пятьдесят юаней за песню. Какое замечательное занятие, не влияет на дневную работу, при этом можно петь, танцевать и развлекаться, да еще и деньги получать, и тут уже речь не о среднем достатке. Зажав в руке газету, Лэ Го отправилась на собеседование. Естественно, все ее старания пошли прахом, ее обошли две еще совсем молоденькие соплячки. Однако у Лэ Го появилась надежда. Те девицы только-только окончили воспитательно-педагогическое отделение того же учебного заведения, что и она. А вот другие претендентки, окончившие вокальные отделения, одна в художественной академии, а другая – в педуниверситете, потерпели неудачу. Зайдя на прослушивание, они встали, выпятили грудь, подтянули живот, глотка у них была что у львиц, пели чисто и звучно – но к чему «Хиросиме» такие певицы? Это обстоятельство стало первым основанием, обнадежившим Лэ Го. Кроме того, среди неудачниц оказалась одногруппница Лэ Го, Сяо Сяосяо. Она обмолвилась, что уже два или три года поет в других местах. У Лэ Го от ее слов защемило сердце: она-то вышла замуж за крестьянина и скоро ему уподобится. Она совершенно отстала от жизни, а еще пытается угнаться за новым веком. Сяосяо особо не переживала, что ее тут не взяли, ну, не заработает она пятидесяти юаней за песню, найдет другие два места, где предлагают по тридцать, так она еще на десять юаней больше получит. В эти годы танцклубы возникали где только можно, даже в самых неожиданных местах, так что нечего по вечерам задыхаться дома. Для скисшей было Лэ Го вдруг открылся целый мир, жизнь показалась необыкновенно насыщенной. Это стало вторым толчком для обретения надежды. И наконец, имелся еще один пунктик. Уже с момента открытия «Хиросиму» начали «упорядочивать», мол, «название не слишком серьезное, не согласуется с празднованием пятидесятилетней годовщины победы над фашизмом и в войне сопротивления Японии». А в случае упразднения этого заведения выходило так, что Лэ Го вообще ничего не теряла, на практике она даже оказывалась в выигрыше. Это окончательно ее окрылило.

Обретя опору в виде этих трех доводов, Лэ Го могла уже ни о чем не беспокоиться. Она сделала укладку маникюр, подвела брови, нанесла румяна, припудрилась и отправилась наверстывать упущенное в жизни. Когда Лэ Го появилась в ночном клубе «Флоренция» и взяла в руки микрофон, единственной фразой, которую она проронила, была: «Почему цветы такие красные?» Ответом на ее вопрос стало гробовое молчание в зале. Поэтому она снова спросила: «Почему такие красные?» И тогда уже зал взорвался овациями. Лэ Го от такой реакции пришла в полный восторг, вот это жизнь, твою мать! Ее пение становилось все более нежным, а телодвижения – соблазнительными, взгляд заволокла пелена томления, вся она стала воплощением «чистой дружбы и любви». За «Дружбу и любовь» она тотчас получила денежное вознаграждение в виде тридцати юаней. К тому же ей досталась охлажденная баночка «спрайта», что было приятно и радостно. Так что в тот вечер пение воспитательницы Лэ Го наконец-то состыковалось с рельсами рыночной экономики.

Небеса не отворачиваются от целеустремленных.

Для Лэ Го не существовало более подходящего места, чем ночной клуб. Для объяснения выражения «как рыба в воде» весьма уместно будет привести пример попадания Лэ Го в ночной клуб. Каждый вечер Лэ Го могла наслаждаться сколько угодно. Выходя на сцену, она попадала в центр мужского внимания. Столько посетителей смотрели на нее и исходили слюной. Здесь стоит добавить, что неприглядный вид жующих мужчин оказывает на женщин возбуждающее действие. Но если кто-то начинал ее поглаживать или шептать на ухо пошлости, Лэ Го отвечала абсолютной холодностью. Не в этом ли состоит счастье для женщины, которая, перейдя черту в тридцать лет, может позволить себе притворяться ледышкой? Если же попадался приятный мужчина, Лэ Го применяла соответствующую тактику, чувствуя себя королевой: кто ей нравился – к тому и подходила, того и одаривала вниманием. Однако границ дозволенного Лэ Го никогда не переступала, при первых признаках зарождающегося чувства она заблаговременно прекращала отношения. Так было лучше всего. Любовь требовалось изображать, в противном случае зачем вообще бегать сюда каждый вечер. Так у Лэ Го появился ежедневный заработок, который гарантированно сопровождался «чистой дружбой и любовью». Четко разделяя чувства и деньги, она входила в свою роль, не забывая из нее вовремя выходить. Иначе дело могло дойти до брака, а там уже любви как не бывало. Каждый день на ее небосводе загорались новые звезды. У Лэ Го имелось прекрасное объяснение, если она вдруг приходила домой немного позже. Она достойно отражала допросы, объясняя, что была «на работе».

За первый месяц Лэ Го заработала тысячу двести пятьдесят юаней, такой богатый урожай таил в себе свободу и дарил ощущения современного человека. Сначала Лэ Го сводила Гоу Цюаня и дочку Гоу Цяньцянь в ресторан «Кей-эф-си», потом поймала такси – красную «дай-хацу». Лэ Го дала водителю указание остановиться недалеко от террасы для игры в настольный теннис, которая находилась на территории многоэтажного жилого комплекса «Цзючжун». Среди покупок, привезенных домой, были брендовый галстук от «Голд лайон», женские шевровые сапожки известной марки, две миниатюрные яркие сумочки, три массажные зубные щетки тайваньского производства и пачка суперконцентрированного стирального порошка «Ариэль». В тот вечер, почистив зубы новыми щетками и уложив дочь спать, супруги с радостью предались любовным утехам. С лица Гоу Цюаня не сходила блаженная улыбка, он ощутил кураж городской жизни. Теперь город представлялся ему не чем иным, как сплошным удовольствием, которое ждало повсюду, только плати деньги. Тело Лэ Го было городским, его собственное тело теперь тоже урбанизировалось. Они слились воедино, весь город был в их распоряжении. В конце концов, Лэ Го могла зарабатывать, что можно было расценить как подкорм коня на «ночных пастбищах». Гоу Цюань особо не поощрял жену, однако и помех не создавал, смотрел сквозь пальцы на ее занятия, снисходительно наблюдая за ней взглядом постороннего человека.

Она стала зарабатывать, Ацин верно говорила, что в наше время деньги буквально «валяются под ногами».

В любой истории происходят события, в перипетиях и заключается интерес, такова сущность всякой истории. Только-только Лэ Го начала свою жизнь с чистого листа, на авансцене появилась фигура директора Ма Бяня. Облаченный в темный строгий костюм, с зачесанными назад прилизанными волосами, с руками, засунутыми в карманы брюк, Ма Бянь материализовался прямо у входа в клуб «Флоренция». На его лице играла легкая улыбка, он как раз успел на концовку песни, которую исполняла воспитательница Лэ Го. Они были знакомы. Дочка директора Ма была настоящим дарованием в группе Лэ Го, она умела прекрасно петь, танцевать и даже немного играла на маленькой лютне. Иногда директор Ма на серебристой «сантане» лично заезжал в детский сад за дочкой. Все воспитатели «Пяти сосен» знали, что папа у Ма Тяньцзин – человек очень состоятельный. Но директор Ма только наполовину был бизнесменом, а наполовину – человеком ученого склада. Его характеризовали такие черты, как богатство, положение в обществе, уравновешенность и интеллигентность. Директор Ма был хорошим отцом, его взгляд излучал столько любви, когда он смотрел на дочь. А серебристая «сантана», стоявшая позади, служила для этой прекрасной картины фоном материального благополучия. Тонированные стекла автомобиля не позволяли увидеть, что происходило внутри. Вместе с тем Лэ Го догадывалась, что если смотреть из машины, то все было хорошо видно. Лэ Го и сама не понимала, как такая, казалось бы, незначительная деталь может заставить женское сердце биться чаще. Директор Ма всегда вежливо относился к Лэ Го, наедине называл воспитателем, а в присутствии дочки – тетей. Такое обращение трогало Лэ Го, у нее появлялось ощущение дружеских отношений, вплоть до физической близости. Все это вызывало какое-то странное и несколько омраченное чувство счастья. Для воспитательниц детского сада «Пять сосен» директор Ма всегда служил образцом настоящего мужчины. Превознося кого-то из других мужчин, они непременно сравнивали его с директором Ма: «Ну прямо как папа Ма Тяньцзин». Поскольку Ма Тяньцзин находилась именно в группе у Лэ Го, то когда кто-то нахваливал директора Ма, на лице Лэ Го проступала довольная улыбка. При этом глаза ее напоминали тонированные стекла машины: спокойно глядя вокруг, она никого не допускала внутрь, чем больше она думала о нем, тем больше соблазнялась.

Директор Ма стоял возле девятой стойки в оранжевом свете бра, скрестив руки на животе. Какую бы позу он ни принимал, его руки, казалось, всегда занимали уместное положение. В тот момент, когда Лэ Го начала спускаться со сцены, гитарист еще не успел взять заключительный аккорд. Лэ Го и директор Ма устроились за девятой стойкой, заказали напитки и завели непринужденную беседу. Имея уже значительный опыт работы в ночном клубе, Лэ Го чувствовала себя как дома, она вела себя как молодая девица и зрелая женщина одновременно, мужчины-знатоки с первого взгляда могли разглядеть в этом возможность для флирта.

На следующий день директор Ма пришел снова, все повторилось в точности как и вчера. Он снова провел вечер с Лэ Го за барной стойкой. И только в одном было отличие – они не расстались, а вместе нырнули в его «сантану». Внутри пахло машиной, однако уже на первом светофоре Лэ Го перестала ощущать этот запах. Когда загорелся красный свет, директор Ма нажал на тормоз, после чего совершенно естественно взял в свою правую руку левую руку Лэ Го. Он раскрыл ладонь и глубоко пропустил свои пальцы прямо между пальцев Лэ Го. Плотно прижатые друг к другу ладони дарили головокружительное ощущение. Автомобиль снова тронулся, директор Ма притянул Лэ Го к себе, она, ничуть не смутившись, легла на его колени и закрыла глаза. Ее сердце затрепетало, словно она вернулась в свои восемнадцать лет. До того как закрыть глаза, Лэ Го обратила внимание на то, что все стекла в машине подняты. Она взяла руку Ма и, как подобало в этом случае, прижала к своей груди, между тем другая ее рука потянулась к его щеке. За стеклами то и дело проплывали дорожные огни, свет от которых был приглушен. Дорогу только что полили, шум колес создавал ощущение, что машину вот-вот оторвет от земли, сама же Лэ Го представляла, что ее тело словно само скользит по дороге. Она открыла глаза, взору предстали часть сверкающей огнями дороги и силуэты высоких зданий, которые тянулись, словно водоросли под водой. Лэ Го жила здесь уже тридцать лет, но этот совершенно новый угол зрения неожиданно открыл для нее город, которого она не знала. Это ощущение новизны ассоциировалось с великолепным ощущением счастья, она будто бы очутилась в другом месте. Здесь было людно, шумно, все казалось незнакомым и безопасным. Лэ Го начала приходить в возбуждение, директор Ма уловил это, опустил голову и обменялся с ней взглядом. Лэ Го снова посмотрела в окно. За стеклами повсюду сновали пешеходы. В то время как она их наблюдала, никто из них не мог видеть, что происходит в салоне автомобиля. Они выехали за город и углубились в темноту. Любовью занялись прямо в машине. Никто уже и не помнил, с чего все началось, но казалось, что каждый шел к этому несколько лет. Подстраиваясь и настраиваясь друг на друга, они действовали неторопливо. В их действиях проявлялась то уступчивость, то напористость. Директор Ма потянул за рычаг под сиденьями, и они осторожно откинулись назад. Лэ Го приняла лежачую позу, все происходило естественно и непринужденно. Она тихонько сказала: «Я не успела принять таблетку». Директор Ма прошептал: «Примешь, когда вернешься». Лэ Го защебетала, повторив более внятно: «Я не успела принять таблетку». Все время, пока они обменивались ласками, Лэ Го то и дело повторяла эту ненужную фразу, в которой звучали жалобные певучие интонации. Они приступили. Директор Ма попросил: «Кричи громче, нас никто не услышит». Рессоры автомобиля послушно сжались, однако корпус ходил ходуном, словно лодочка качалась на волнах. Лэ Го вытянулась во весь рост и при этом абсолютно вся уместилась, ее ноги мелькали в танце прямо над рулем, пятки пребывали в таком исступлении, что угодили прямо в центр руля, так что оба вздрогнули от пронзительного гудка. Директор Ма застыл на месте, а Лэ Го, заботливо обхватив руками его голову, с блестящими от слез глазами запричитала: «Прости, прости».