Итак, я нашел заработок. Мне хотелось поделиться этой хорошей новостью с Ма Ганем. Ведь теперь он мой младший брат, мне хотелось, чтобы он за меня порадовался. Надо сказать, что мне везло. В отсеке, где хранились напитки, хозяин поставил для меня кровать. В ответ на это я предложил ему, что в ночное время буду работать за охранника. Таким образом я сэкономил ему оплату дополнительного работника, а он решил мою проблему с проживанием, что являлось обоюдовыгодным.

Но более важно то, что мне нравилась моя работа. Каждый вечер в ночном клубе творилось настоящее сумасшествие, которое сопровождалось неистовым грохотом музыки и танцами до упаду. Глядя на здешний народ, я вспоминал мой первый день на свободе, когда казалось, что завтра наступит конец света, поэтому нужно оторваться как следует и использовать любое мгновение. Завтра не существовало. Эти люди понимали толк в жизни, мужчины и женщины извивались в единой оргии, у первых от возбуждения до боли ломило в штанах, а вторые, улавливая этот невидимый ритм, в дикой беспричинной радости раскачивали своими бедрами. Словно попавшие на сушу белобрюхие угри или вьюны, они неистово корчились, доживая свой последний день. Они заражали меня. Это было светопреставление, которое надлежало отметить в безумных плотских утехах и мучениях. Завтра не существовало.

Но я не волновался. Я знал, что после этого конца света все-таки наступит следующий день. Светопреставление творилось и сегодня, и завтра, и послезавтра. О чем мне было волноваться? Облаченный в полицейскую форму, я стоял, раздвинув ноги на ширину плеч и заложив руки за спину. Среди всех посетителей ночного клуба я был самым приличным наблюдателем «сегодня». И с помощью униформы я охранял это «сегодня».

Свое дело я выполнял неплохо. Как-то вечером мне удалось доказать хозяину, что деньги он мне платит не зря. Примерно в первом часу ночи между столиками номер пять и номер тринадцать разгорелась потасовка. Четверо парней и четверо девушек ругались с компанией из четверых парней и пяти девушек. Я их не понимал, ведь они попали считай что в рай, и я не понимал, что еще можно делить в раю. Сразу столько мужиков пришло сюда с такими красотками, ну и здорово же им жилось, можно себе представить. В полночь вся мужская энергия должна сосредотачиваться на женщинах, но никак не на пустых разборках. Но у этих все было наоборот. Парни засучили рукава. Тут подошел я и, протиснувшись в центр, усмирил дебошира за пятым столиком. С улыбкой на губах я заявил:

– Браток, я только что спустился с гор, мне не просто дается мой хлеб. Сделай одолжение, устрой мне выходной.

А потом я схватил за руку задиру за тринадцатым столиком и обратился к нему с просьбой не вынуждать меня применять силу, поскольку мне не хотелось бы снова возвращаться в горы. Я несколько раз сделал акцент на слове «горы», что обеспечило мне успех в применении элементарных мер пресечения. Иногда то, чего ты стыдишься, может оказаться твоей сильной стороной, ассоциируясь с солидностью, яростью, силой и в конечном счете с успехом. Разрулив ситуацию, я возвратился к барной стойке. Выпятив грудь, я пару раз кашлянул и встал в привычную позу: руки за спину, ноги на ширине плеч. Теперь я уже проникся тем смыслом, который имел в виду хозяин, когда говорил «вид что надо». Этот «вид что надо» пронизал все мое существо, при этом дышалось мне приятно и легко, я испытывал настоящее удовольствие. Мой короткий ежик внушал авторитет, я выглядел твердым, сильным и несгибаемым. Мне бы выбежать в туалет, чтобы там втихаря просмеяться. Но я этого не сделал, а только принял невозмутимый вид. Как бы мне хотелось, чтобы рядом сейчас оказался Ма Гань. Глядя на меня, он бы увидел, какой статный, суровый вид у его «спасителя», и стоит он прямо, словно копье.

Ма Гань с кем-то разговаривал по телефону. Когда я подошел к нему ближе, он лишь мельком взглянул в мою сторону. Похоже, он меня не признал, поэтому продолжал обсуждать свои дела. Вдруг Ма Гань наклонил голову и, продолжая удерживать трубку, уставился на меня. Закончив разговор, он встал, его губы застыли в том положении, в котором он произнес последней звук.

– Занят? – спросил я.

Ма Гань никак не отреагировал, а только подвинул мне офисный стул, предлагая присесть. Ма Гань был вежлив, но былого радушия уже не проявлял.

– Ма Гань, пойдем выпьем, – предложил я.

Наконец Ма Гань засмеялся и спросил:

– Ты работаешь полицейским?

Ничего не ответив, я потащил его в бар, где мы были с ним в прошлый раз. Мы даже сели за тот же столик, только теперь поменялись местами. Мне хотелось, чтобы Ма Гань смог увидеть в зеркале мой вид со спины. В этом мире Ма Гань больше, чем кто бы то ни было, воспринимал меня как личность. И раз уж так, то мне не хотелось разочаровывать моего братишку. Ради Ма Ганя я должен обрести самый солидный вид. Некоторое время мы сидели молча. Ма Гань особой радости, как в прошлый раз, не проявлял. Меня это несколько озадачило. Я наполнил рюмку Ма Ганя и обратился к нему:

– Ма Гань, братишка, я обманул тебя.

Я опустил голову, не желая смотреть ему в глаза, и продолжил:

– Ма Гань, братишка, я не полицейский, я охранник в ночном клубе. Я был осужден на девять лет и только-только вышел на свободу. Так что я обманул тебя, братишка.

Когда я поднял голову, то увидел, что Ма Гань как-то очень странно смотрит на меня. Но, увидев мои глаза, он тотчас переменился в лице и по-дружески улыбнулся. Сказать по правде, я боялся, что он станет презирать меня. В этом мире Ма Гань больше, чем кто бы то ни было, воспринимал меня как личность, и я боялся, что он станет презирать меня. Ма Гань – человек чести, он так хорошо отнесся ко мне, и, конечно, лучше бы я не раскрывал ему своих карт. Но поскольку Ма Гань в прошлый раз раскрыл передо мной свою душу, я стал бы последним ничтожеством, если бы не сделал то же самое.

Ма Гань поднял рюмку и чокнулся со мной, и в этот момент с моего сердца словно камень свалился. Ма Гань прямодушно сказал:

– Ну, давай выпьем.

Потом Ма Гань начал рассказывать про свой бизнес. Я совершенно в этом не разбирался, но если бы не разговор про дела, у нас бы осталась только тема про то событие в детстве. А мне про это не хотелось вспоминать больше никогда в жизни. Мы общались очень долго, но уже без прежнего запала. Когда мы прощались, мне от чего-то стало тяжело на душе, не выразить словами почему.

4

Я оставил у двоюродного брата два плотно запечатанных конверта с просьбой передать их моим родителям. Уже несколько дней я таскал с собой эти двадцать тысяч юаней. Сначала я решил оформить вклад в банке. Однако охранник несколько раз взглянул на меня, отчего я смутился. Я не понимал, почему он так смотрел на меня. В результате, прогулявшись по холлу, я вышел из банка ни с чем. Несколько дней я не находил себе места, пока не принял твердое решение. Я посчитал, что раз уж Ма Гань был готов отдать мне двадцать тысяч за то, что я спас ему жизнь, то и мне, видимо, надлежало презентовать эти деньги своим родителям, которые дали мне жизнь. Так я, по крайней мере, душевно успокоился. Пока эти деньги находились у меня, это было моей головной болью. Так или иначе, я нашел себе место, которое меня кормило, вся жизнь у меня впереди, так что заработать я еще успею. Брат взял мои конверты и положил на телевизор. Он не спрашивал об их содержимом, сам я ему тоже ничего не сказал. И даже если бы он набрался храбрости узнать, что внутри, то никогда бы не поверил, что там лежит двадцать тысяч. Однако мне было непонятно, зачем брат принуждал меня навестить родителей. От таких разговоров мне становилось не по себе. Я хочу сказать, что торгаши соленой рыбой ничего хорошего из себя не представляют, пусть даже речь шла о моих родителях. Эти люди обладают нечеловеческой выносливостью. Вы можете противостоять в этом мире кому угодно, но только не вздумайте тягаться с продавцами соленой рыбы. Иначе они всю жизнь положат на то, чтобы доказать свое преимущество. Они считают, что все окружающие – это продавцы свежей рыбы. «У меня-то рыба соленая, а вот у тебя – свежая, посмотрим, кто кого!» Мои родители постоянно так говорили, именно этим они руководствовались, когда стращали других. В отношение соленой рыбы можно сказать, что каково ремесло – таков и характер, каково ремесло – такова и судьба. Они уже уподобились этой соленой рыбе, которая даже в своем неживом состоянии была тверже, чем кусок льда. Словно рыба, открыв рты и округлив глаза, они бросали алчные взоры на прохожих. Единственная управа на них – это держаться от их вонючей рыбы подальше. Так что если захотел отведать соленой рыбы, то лучше покупай свежую, только заодно не забудь прихватить соль.

Однако двоюродный брат настаивал на своем. Свалив передо мной в кучу все до единого подарки, которые я принес его жене и сыну, он сказал:

– Если тебе не нужны твои старики, то, может, и брат уже не нужен?

Я отодвинул от себя подарки и неясно промычал:

– Все понял.

Бизнес в ночном клубе начинал идти как надо только с половины десятого вечера. Поскольку я все равно был свободен, то помогал проверять на входе билеты. Работающим здесь проституткам билеты не требовались. Ведь на них держался весь клубный бизнес. Мы обходились с ними со всей любезностью. Однако сегодня я не пошел стоять на входе, поскольку был не в духе. Меня удручал этот рыбный запах, от которого я даже мысленно не мог избавиться. Я стоял в одиночестве у римской колонны и внимательно следил, когда же появится Сяо Саньцзы.

Нужно признать, что я чересчур ею увлекся. Мы с ней еще ни разу не общались. Попав на каменоломню, я дал себе клятву, что больше никогда не проявлю перед женщинами слабину. Однако клятвы обычно бывают напрасны, и даем мы их потому, что не можем с чем-либо справиться. Клятва – это постыдный импульс, пресекающий наши желания. Я не хотел клеиться к Сяо Саньцзы вовсе не из-за клятвы, а просто из-за своей отсталости. Я переживал, что вдруг ударю перед ней в грязь лицом. Ростом Сяо Саньцзы выдалась совсем маленькой, но была симпатичной. А самое главное – мне нравилось ее имя. Оно идеально сочеталось с ее обликом и звучало по-семейному тепло, словно она являлась младшей сестрой [20] .

В спокойное время мне нравилось забиваться куда-нибудь в укромное местечко, откуда я мог спокойно наблюдать за Сяо Саньцзы. Зачастую мужчины выбирали ее в числе самых первых. Иногда она уходила на всю ночь, но чаще все-таки молча возвращалась уже в двенадцатом часу и ждала, пока ее не вызывал следующий клиент. Мне было несколько тяжело осознавать, что Сяо Саньцзы так много работает. Ведь ее клиенты по большей части были ужасно противными, и даже их вагон денег не стоил того, чтобы делить постель с Сяо Саньцзы. Будучи красивой девушкой, Сяо Саньцзы, несмотря на свой маленький рост, выделялась из толпы. Каждый день я вставал у двери собирать входные билеты лишь по одной-единственной причине. Мне хотелось посмотреть на нее. Мне нравилось наблюдать, как вальяжно она проходит мимо с совершенно безучастным взглядом. Лишь заметив незнакомую коллегу по цеху, она лениво улыбалась. Улыбка ее длилась всего какое-то мгновение. Чуть растянув губы, она тотчас принимала свой обычный вид, но на этот короткий миг с обеих сторон от ее нижней губы появлялись две симметричные ямочки. Было непонятно, что таят в себе эти ямочки: сладость или горечь. Так же как не существовало возможности разделить с ней ее сладость, ее горечь также была недоступна. Вот такое сплошное разочарование.

Сяо Саньцзы пришла и ушла. А этим вечером мне как никогда хотелось с кем-нибудь поговорить, лучше всего, если бы это оказалась Сяо Саньцзы. С отвратным настроением я стоял у римской колонны.

Судьба распорядилась так, что спокойствия эта ночь не принесла. Пока я стоял у колонны, удрученное состояние наталкивало меня на недобрые мысли. Между тем Главарь уже находился в стенах ночного клуба. Однако ни он меня, ни я его не заметил. Да и вообще, клуб – это не то заведение, где все друг друга замечают. Наконец Главарь поднялся со своего места и, прихватив с собой девушку, собрался на выход. И когда он проходил мимо, мы вдруг совершенно неожиданно столкнулись взглядами. Я уверен, что здесь наверняка не обошлось без тайного промысла и вмешательства потусторонних сил. Как говорится, недалеко от нас витают духи. Сзади на него упал сноп красного света, четким контуром высветив квадратные, точно с генеральскими погонами плечи. Едва наши взгляды пересеклись, мы тотчас узнали друг друга. Главарь стоял напротив, скривив губы в своей недоброй, но привлекательной улыбке. Этот тип и раньше вел себя так же, чуть что – начинал улыбаться в этой своей манере. По правде говоря, я обрадовался, увидев Главаря. Совершенно забыв про свою полицейскую форму, я радостно всплеснул руками. Главарю я не мог пускать пыль в глаза.

Главарь не сразу подошел ко мне для обмена любезностями, для начала он отпустил свою спутницу. Расправив пятерню, он пару раз хлопнул ее сзади. На последнем хлопке он задержал свой толстый средний палец прямо в выемке между ее ягодицами и чувственно провел снизу вверх. После этого он одним только подбородком указал девушке на выход, она его беспрекословно поняла.

– Ты когда вышел? – поворачиваясь ко мне, спросил Главарь.

– Только что.

Главарь небрежно заметил:

– Куда это годится?

Посмотрев в сторону барной стойки, я предложил:

– Пойдем, угощу тебя.

Засунув руки в карманы, Главарь ответил:

– Только не здесь.

Он указал подбородком на дверь и добавил:

– Пойдем поговорим в машине.

– Да я на службе.

Главарь, подняв плечи, усмехнулся:

– Куда это годится?

Он направился к выходу один. Я снова обернулся и увидел лишь бывшую спутницу Главаря, безучастно стоявшую у барной стойки. К ней подошел какой-то мужчина и что-то прошептал на ухо. Девушка, на которую падали блики света, посмотрела в сторону удаляющегося силуэта Главаря. Ее напомаженные губы несколько раз шевельнулись, и мужчина разочарованно отошел в сторону. Этот краткий эпизод, произошедший в дымном тумане ночного клуба, прекрасно демонстрировал здешнюю систему предпочтений. Когда я вышел следом, Главарь уже курил в своем черном «мерседесе». Благодаря освещению салона было видно, как, закуривая, он держал свой подбородок кверху. У выдающихся людей даже подбородок выдающийся.

Я залез в машину и уселся рядом с Главарем. Он попросил меня заново захлопнуть дверцу. Я захлопнул, Главарь жестом предложил взять сигарету. Его сигареты марки «Юйси» отличались чистейшим вкусом, а пламя от ветрозащитной турбозажигалки напоминало сорвавшийся с места ракетоноситель. Стоило только присоединиться к Главарю, как тут же возникало ощущение прикосновения к элитной жизни.

Однако сейчас мне казалось, что мы находимся не в «мерседесе». Машина словно отделила нас от внешнего мира, и на какой-то момент у меня даже возникла иллюзия, что мы снова на каменоломне. Будто при свете луны мы сидим на корточках и втихаря курим в углу казармы. Хотя Главарь был старше на десять с лишним лет, он относился ко мне с особым уважением. Часто в ночной тиши, когда все остальные уже спали, он делился со мною дорогими сигаретами. Разумеется, по любому требованию он мог рассчитывать на мою поддержку.

На каменоломне свои законы. В сущности, между нами имелась строгая иерархия. Длительный срок осуждения предоставлял каторжникам почетные места, в то время как краткий означал отсутствие всяких привилегий. Бывшие чиновники и хапуги относились к элите, и где бы они ни находились, их вес был неоспорим. Бывшие полицейские добивались авторитета кулаками. Самое отстойное место занимали мелкие воришки. Сюда же относились хулиганы из числа лодырей и тунеядцев, похотливые сластолюбцы-извращенцы, учителя, которые были не прочь переспать со своими ученицами, игроки-шулеры. Данная категория считалась самой многочисленной. Такой большой коллектив иначе как толпой не назовешь, а над толпой нужно держать контроль, в противном случае что с ней делать? Каково тогда придется элите и бывшим полицейским? Но все это лишь стандартное положение дел. Между тем существуют люди, от природы рожденные вождями. И пусть они даже были нищими, они могли заставить работать на себя других попрошаек. Чем бы они ни занимались, они всегда высоко держали голову. Таким был и Главарь. Главарь был из числа аферистов, и пока такой человек являлся нашим лидером, мы всей душой благоговели перед ним.

Мне нравилось общаться с аферистами. Я издавна преклонялся перед ними. Они всегда были окутаны ореолом тайны и интеллекта, по крайней мере, в моем представлении они выглядели именно так. И было еще кое-что, самое важное: в компании аферистов я не боялся лишиться чего-либо. Ведь кроме солнца и луны, я ничего не имел за душой. Поэтому я не переживал, что кто-то посягнет на мое солнце и утащит его в свой холодильник.

Вместо того чтобы распрощаться со мной, Главарь направил свою машину прямиком в сауну. Он настаивал на том, чтобы я «расслабился». Отъезжая от ночного клуба, я почувствовал, что у Главаря вместо машины корабль, покинуть который возможно, только прыгнув в воду.

– Давай-ка я все-таки вернусь, мне нелегко найти работу, – попросил я.

Главарь с легкой улыбкой покосился на меня и пробормотал:

– Куда это годится?

Главарь был настоящим аферистом. И только приехав в сауну, я понял, насколько он в этом преуспел. Он – личность выдающаяся. Без особых усилий он обвел вокруг пальца всех на свете.

Главарь в чем мать родила растянулся на деревянной скамье, вокруг нас клубился пар. Ярко-желтая лампочка освещала скамью ярко-желтым светом, и даже пар приобрел ярко-желтую окраску. Изо рта Главаря то и дело вырывались звуки, говорившие о его полном блаженстве и абсолютном удовлетворении. Минут через десять Главарь перевернулся на живот и, почувствовав, что у него чешется спина, попросил меня его поцарапать. Озвучивая эту просьбу, он уперся подбородком в скамейку, покачивая головой, будто в беспричинной эрекции. Я подошел и, еще не успев протянуть к нему руки, тут же понял намек, заключавшийся в просьбе «поцарапать». На его спине я увидел продолговатый шрам, который тянулся вдоль правой лопатки, уходя внутрь на глубину целого пальца. Этот глубокий рубец отливал блестящей поверхностью и ядовито-оранжевым светом. Когда я увидел этот жуткий шрам, мое сердце екнуло и я торопливо выпалил:

– Ты ведь сам попросил меня об этом, ты сам заставил меня это сделать!

Опершись на обе руки, Главарь уселся и, растягивая слова, произнес:

– Ты подумал, что я тебя обвиняю? – Он криво усмехнулся и, покосившись на меня снизу вверх, добавил: – Я тебя не виню.

Закончив эту фразу, Главарь принялся осматривать меня с головы до пят. В конце концов его пристальный взгляд остановился прямо у меня между ног. Этот взгляд заставил меня ощутить всю свою ничтожность. Пока он смотрел на мое причинное место, я смотрел на его лысину. Если бы он только дерзнул посягнуть на мой член, я бы тотчас размозжил ему череп. Но Главарь просто встал и похлопал меня по плечу:

– Ты помог мне на шесть лет скосить срок, – и, посмотрев мне прямо в глаза, добавил: – Как же я могу винить тебя?

Главарь снова улегся. Я тоже улегся, но не в такой уязвимой позе, как он, а на бок. Так в случае чего я мог быстро среагировать и сорваться с места. Однако сконцентрироваться не удавалось, моя бдительность рассеялась, словно пар, уплыв в никуда. Мне вспомнилась та зимняя ночь девяносто пятого года. Шел снег. Белый свет той ночи сверкнул у меня перед глазами.

Было где-то два часа ночи, кода Главарь неожиданно разбудил меня. В тот момент мне как раз снился сон про то, как я сижу в кинотеатре и ублажаю какую-то девушку. Мне постоянно снился этот сон, и каждый раз он сумбурно заканчивался тем, что все у меня в штанах расслаблялось, словно меня обливали холодной водой, и так постоянно. А тут я очнулся, но моя нижняя часть по инерции продолжала развивать события. Наконец она ритмично излилась теплым потоком. Главарь что-то прошептал мне на ухо, я его не понял. Между тем он передал мне что-то очень твердое и теплое. Наверняка он долгое время сжимал это в своих руках. Опустив глаза, я увидел блестящий стальной нож. Я испугался, поднял голову, сквозь дверную щель просачивался белый свет. Я понял, что выпал снег, и теперь в глаза резко бросалось зарешеченное окно, его пересекающиеся прутья основательно и холодно разделяли на квадраты блеск ночного неба. Главарь жестко посмотрел на меня, после чего начал снимать рубаху. Раздевшись, он подставил мне спину. Ничего не понимая, я впал в ступор. Неожиданно Главарь развернулся и засунув руку мне под рубаху, обозначил на моей спине участок и, понизив голос, строго сказал:

– Режь, да поглубже!

Словно в тумане, я продолжал удерживать нож и не знал, как поступить. Тогда Главарь рывком выдернул нож из моих рук и, приставив к горлу, процедил сквозь зубы:

– Режь давай, и поглубже!

Мне ничего не оставалось, кроме как действовать. Я ввел кончик ножа в плоть Главаря, он тотчас весь сжался. Я знал, что его рот сейчас наверняка открыт, открыт до предела. Я видел, как из него то и дело вырывается горячий пар. При этом Главарь не издавал ни единого звука. Потом чуть слышно он попросил:

– Заводи вниз, резко, сантиметра на три.

Я приложил усилие. Я не представлял размера сделанной раны, но, возможно, из-за резкого движения она вышла даже больше, чем нужно. Полилась кровь. Я увидел, как черная кровь Главаря устремилась вниз по спине. Заведя руку назад, Главарь засунул в мои пальцы скатанный из бумаги малюсенький шарик:

– Засовывай внутрь, внутрь раны.

Я сделал, как он велел. После этого Главарь снова протянул ко мне руку, на этот раз с небольшим пузырьком. Он приказал:

– Засыпай сверху.

Я высыпал весь порошок. Снежная ночь наполнилась резким медицинским запахом.

– Это все между нами. – Напоследок Главарь хотел удостовериться в моей реакции.

– Между нами.

Разумеется, я все понимал, я бы никогда его не подвел.

Главарь перебрался к своей койке и лег. Словно паровоз, он выдохнул длинный столб пара. Я забрался под одеяло. Мне показалось, что я очнулся от глубокого сна. Я просунул руку в трусы. Там все заледенело. Пальцы стали липкими. То была кровь Главаря вперемешку с моей спермой.

На следующий день Главарь, как обычно, вышел со всеми на работу. С его лица не сходила улыбка. Эта улыбка выделяла его из окружающих. То и дело я украдкой посматривал на него. У него не дрогнул ни один мускул, можно сказать, что он не чувствовал боли. Однако Главарь постоянно кашлял и несколько раз перегибался в пояснице. Ему следовало сдерживаться, вряд ли его спина могла выдержать такой кашель. К вечеру состояние Главаря ухудшилось. У него поднялась температура. Его лоб горел, точно головка полового члена. Когда рассвело, Главаря уже унесли, и больше он не возвращался.