– Смотрите-ка, это же Яшин дневник!

– Послушайте, – досадливо сказала Оля. – Я не знаю, кто такой этот ваш Яша и чем интересен его дневник.

– Яша – это знаменитый опальный олигарх Яков Яблонский, – охотно пояснил Громов. – А из его юношеского дневника ловкие люди могли бы извлечь уйму ценной информации.

– Понятно, это настоящее сокровище для шпиона. Но я не Джеймс Бонд! – продолжала горячиться Ольга Павловна. – И я не знаю, кто засунул его дневник в этот ваш термос!

– И не мой, и не термос! – замотал головой Громов. – Это контейнер. Видите колечко? Его очень удобно защелкнуть на том тросике, который тянется от вашего окна за забор моего дома.

– Вы это на что намекаете?! – ощетинилась Оля.

– Да какие уж тут намеки, – Громов вздохнул, махнул охраннику, и тот крепко ухватил Ольгу Павловну за запястье здоровой руки. – Отведите девушку в какое-нибудь изолированное помещение без окон. Найдется у меня в доме такое?

– А как же! Например, слепая комнатка в северной башенке, – с горечью подсказала арестованная, успевшая совершить познавательную экскурсию по просторному дому.

– Как хорошо вы подготовились, мисс Бонд! – похвалил ее Громов. – Отлично, посидите в башенке, совсем как принцесса. А Саня будет стеречь за дверью, совсем как дракон! Созреете для чистосердечного признания – зовите меня, я охотно вас выслушаю.

– Вы совершаете большую ошибку, Андрей Павлович, вы заблуждаетесь на мой счет, – оглянувшись на пороге, грустно сказала Оля. – Потом вам будет очень стыдно!

– Мне уже очень стыдно, – признался Громов, глядя на нее со сложным чувством, которое Оля затруднилась классифицировать.

Там были и гнев, и отчаяние, и тоска, и еще что-то – разбираться ей не хотелось, и она отвернулась.

– Какой же я дурак!

Это было бесспорно.

Оля позволила себя увести.

Комната в башенке до сих пор пустовала, потому что никто не удосужился придумать для нее подходящее назначение. Это был некий архитектурный аппендикс – неправильной формы помещение без окон, с необлагороженными штукатуркой или обоями кирпичными стенами и островерхой крышей на деревянном каркасе. Пол был выложен терракотовой плиткой, с потолочной балки свисала грушевидная лампочка на длинном шнуре. Она единственная указывала на принадлежность помещения ко времени более позднему, чем махровое Средневековье.

Ольга Павловна, оскорбленная в лучших чувствах, намеревалась терпеть притеснения без стонов и жалоб, но толком пострадать ей не пришлось. Пока она озиралась, в импровизированную тюрьму доставили раскладушку с полным комплектом спальных принадлежностей, табурет, электрический обогреватель и личные вещи заключенной – сумку и косметичку.

Мобильный телефон, однако, у нее конфисковали, и правильно сделали: разобиженная Оля уже лелеяла мысль позвонить родителям, адвокату, дежурному по УВД, в Страсбургский суд по правам человека и в Организацию Объединенных Наций.

В отсутствие телефона, телеграфа, сквозных отверстий, в которые можно было бы покричать прямо сейчас, и голубей, которых со временем, если ее заключение затянется, можно было бы поймать, приручить и убедить стать почтовыми, никаких возможностей для связи с большим миром не имелось.

Найденной в сумке пилочкой для ногтей Оля без особой надежды поковыряла раствор между кирпичами, вздохнула, выругалась и опустилась на раскладушку.

Делать было нечего, оставалось только ждать, что тиран и деспот Громов к утру проспится, одумается и вернется к идеям демократии и гуманизма.

Оля вот уснуть не могла никак.

Шептать в подушку своеобычное девичье «На новом месте приснись, жених, невесте» Ольга Павловна не стала, потому что настроение у нее было совсем не марьяжным, а эффективного заклинания для вызова Морфея она не знала. Дотошный подсчет воображаемых овец не помогал, дыхательная гимнастика – тоже.

Поняв, что бессонницу ей не одолеть, Оля включила свет, придвинула к раскладушке табурет, соорудив таким образом стол, и достала из сумки пачку школьных тетрадей и ручку с красной пастой.

«Ленин в заключении строчил химические письма, Оскар Уайльд сочинил «Балладу Реддингской тюрьмы», Достоевский прямо на стене своей камеры написал рассказ «Поп и дьявол», – восхищенно напомнил ее внутренний голос. – Но ты, Оля, круче всех! Никто еще, сидя в застенках, не проверял тетрадки с диктантом!»

– Если не я, то кто же? – пробормотала Ольга Павловна, открывая первую тетрадку.

Какое счастье, что она повредила не правую руку, а левую!

«Если не здесь, то где же? – подхватил внутренний голос. – Если не сейчас, то когда же?»

Кажется, он издевался, намекая на неуместность и несвоевременность ее занятия, но Ольга Павловна была тверда, как кирпичная кладка. Она сосредоточилась на работе и успела почеркать и оценить с десяток работ, прежде чем наткнулась на совершенно неправильную.

Во-первых, она была выполнена на листочке, а не в тетради, как положено. Во-вторых, содержала абсолютно посторонний текст, озаглавленный не: «Зимняя сказка», как у всех, а почему-то: «Васька дурак». Причем в дальнейшем тема ограниченных умственных способностей Васьки если и раскрывалась, то как-то невнятно, загадочными пиктограммами в виде смайликов, ноликов, крестиков…