Так летели дни и вечера. Поскольку все были поглощены подготовкой к свадьбе, никому не приходило в голову посетовать, что этим летом семья Лионов не будет отдыхать в Брайтоне (они ездили туда каждый год, чтобы спастись от городской духоты и насладиться свежим морским воздухом). Но семейство решило остаться в Лондоне на все лето не потому, что мистер Лион был слишком занят поисками подходящего жилья для молодых, а миссис Лион — выбором мебели для этого жилья.

Вскоре после того, как мистер Лион рассказал своему давнему другу Эшеру Бэру, владельцу «Кофейни Бэра», что он хочет арендовать квартиру для молодоженов, Бэр сообщил, что в хорошем доме неподалеку, на Бери-стрит, сдаются два верхних этажа. Поскольку владельцем дома был их общий знакомый, как и они, принадлежавший к общине Большой синагоги — мистер Эзра Меламед, — формальности договора об аренде были быстро улажены в дружеской беседе за чашечкой превосходного кофе в заведении Бэра.

К величайшему облегчению мистера Лиона и не меньшему огорчению миссис Лион, оказалось, что эти два этажа уже меблированы: там было все, что может понадобиться молодым супругам. Дело в том, что там должны были поселиться младшая дочь мистера Меламеда с мужем, и Эзра Меламед — потомок одной из самых почтенных еврейских семей в Лондоне, известный как богатством, так и хорошим вкусом, — не жалел денег на обустройство квартиры. Но вскоре после свадьбы молодые внезапно уехали в Нью-Йорк, а значит, комнаты внезапно освободились, и именно тогда, когда мистер Лион пустился на поиски жилья для дочери.

Лишившись материнского удовольствия выбирать обои и ковры для первого семейного гнездышка Ханны, миссис Лион могла бы утопить свои печали в освежающих брайтонских водах, если бы не одно осложнение, а именно жених.

По обычаям их общины, после помолвки девушка и юноша не должны были видеться до свадьбы. Поскольку Ханна Лион жила на одном конце Девоншир-сквер, а молодой Голдсмит — на другом, то предотвратить их случайную встречу можно было, лишь заперев каждого в его комнате. Когда-то в Италии юношей и девушек пугающе часто заточали в мрачные глухие башни — если верить чрезвычайно популярным романам миссис Радклифф, — но наши герои жили в Англии, а в Англии так поступать не принято. Значит, требовалось другое средство.

Будь император Наполеон чуть любезнее, можно было бы на несколько месяцев отправить мистера Дэвида Голдсмита на континент, изучать Тору в одной из знаменитых ешив [1] , что составляют гордость европейского еврейства. Но сейчас подобный план был небезопасен. Даже если бы удалось получить охранную грамоту, никто не мог быть уверен, что французы станут считаться с ней. Поговаривали, что некоторые английские путешественники попали в тюрьму на континенте, и мистер Лион никак не мог винить мистера Голдсмита в том, что тот не желает подвергать такой опасности жизнь единственного сына.

Поэтому они решили, что наиболее разумным будет, если Голдсмиты поедут в Брайтон, а Лионы останутся в Лондоне.

— Мистер Голдсмит всегда закрывает лавку после окончания лондонского сезона, — объяснил своим домашним мистер Лион. — Он едет в Брайтон вслед за лондонским дворянством; там у него есть вторая лавка. Думаю, Дэвид будет помогать отцу так же, как и здесь. Я слышал, морской воздух благотворен для ювелиров: в некоторых людях он разжигает аппетит к бриллиантовым и жемчужным безделушкам.

Миссис Лион кашлянула: так она обычно подавала супругу знак, что пора сменить предмет разговора. О Брайтоне больше не упоминали, беседа потекла по другому руслу.

Во время разговора о Брайтоне Ханна молчала, и Ребекку очень удивило, что сестра отнеслась к этой новости с таким спокойствием. Ребекка не сомневалась, что молодой Голдсмит будет вести себя достойно, однако она была столь же уверена и в том, что лето в Брайтоне грозит богатым и красивым юношам (а мистер Дэвид Голдсмит был наделен и богатством, и красотой) большей опасностью, чем кишащий разбойниками горный перевал из готических романов. Разумеется, в Брайтоне леди купаются на одних пляжах, а джентльмены — на других. Иное дело — знаменитый Променад, городская набережная: он весь усеян разодетыми в пух и прах молодыми леди, их там больше, чем ракушек на берегу. Избежать встреч с ними будет невозможно, как бы ни старался молодой мистер Голдсмит. А что, если одна из них вознамерится покорить его сердце? Когда бедная Ханна узнает об этом, будет уже слишком поздно.

Но когда сестры вернулись к себе в комнату и Ребекка поведала Ханне о своих страхах, та наотрез отказалась принимать их всерьез. «В Брайтон он едет не один, — напомнила она сестре, — и он будет слишком занят в лавке, чтобы ходить на вечерние прогулки».

Вне всякого сомнения, разговор был исчерпан. Раз ни Ханна, ни родители не волнуются, то ей, Ребекке, и подавно не о чем тревожиться. Она легла, но спала беспокойно и среди ночи проснулась, вся дрожа. Если бы шпионы инквизиции выкрали ее из уютной постели и бросили в темную тесную камеру — как это случилось с героев «Итальянца», очень известного романа миссис Радклифф, — даже и тогда (Ребекка не сомневалась в этом) она не была бы столь напугана. Голос разума не мог успокоить девочку. Вера в мудрость Того, Кто правит миром, не могла ее утешить. Она знала, что скоро произойдет нечто ужасное.

И была права.

Ужас, которого ожидала Ребекка, дал о себе знать не сразу. Солнце по-прежнему всходило, озаряя веселым светом медленно просыпающийся Лондон. По мощеным улицам брели лошади, таща за собой телеги, полные разноцветных овощей из деревни, живых кур, свежих яиц и прочих фермерских товаров; каждое утро зеленщики и торговцы рыбой сонно ехали на рыночные площади, чтобы подготовить свои лотки к новому рабочему дню: им вновь предстояло торговаться и продавать.