Дверь была заперта, но он позвонил, и ему приотворили, не спуская, однако, двери с цепи. Хриплый мужской голос спросил:

— Кто это?

— Я по делу. Чего вы убоитесь? Я продаю бриллианты; вот, посмотрите.

И действительно, Хмуров вынул из бокового кармана длинный плоский футляр светло-голубого бархата, раскрыл его слегка, но достаточно, чтобы нить бриллиантов ярко сверкнула.

— Войдите, — сказал голос.

Цепь отстегнулась, и Хмуров был пропущен в прихожую. Но личность, пропустившая его, еще оставалась у двери и что-то возилась с замком. Наконец, когда ключ два раза щелкнул, человек этот прошел вперед и тогда только, при свете, врывавшемся в эту часть передней, мог Хмуров разглядеть его.

То был человек уже пожилой, лет за пятьдесят, с виду угрюмый, несколько сгорбленный, но с живыми глазами, зорко высматривавшими из-за очков.

Они оба вошли в соседнюю комнату, над дверью которой была надпись:

КОНТОРА

Здесь все походило скорее на обыкновенный ювелирный магазин: те же прилавки со стеклами хранили множество раскрытых футляров со всякими прелестями, в стороне же стояло два больших несгораемых шкафа.

Старик хозяин прошел стороною за прилавок и, очутившись вскоре лицом к лицу с клиентом, спросил его в упор:

— Покажите, что продаете?

— Ожерелье бриллиантовое, — ответил Иван Александрович самым простым и естественным тоном. — Хорошие камни, хотя и не из старых, но для нынешних бриллиантов хоть куда.

Покупатель вскинул сперва взгляд на говорившего, и видно было, речь его понравилась ему: лицо его стало любезнее. Потом он взял вещь в руки и принялся внимательно ее разглядывать.

— Цена? — спросил он наконец.

— Вот видите ли, что я вам на это скажу, — ответил Хмуров. — Под залог этих бриллиантов мне предлагают в Газетном тысячу двести рублей. Этого мало, под них можно и больше дать, а главное — это меня не устраивает. Я решаюсь их продать, но говорю вам вперед, что торговаться не буду и, против назначенной цены, рубля не уступлю. Пожалуйте полторы тысячи — и дело с концом.

Скупщик снова пристально взглянул прямо в лицо продавцу. Снова отразилась на его губах улыбка, но все-таки, еще сразу не решая вопроса, он спросил:

— А с кем имею удовольствие?

— О, в этом отношении вы можете быть совершенно спокойны, — почти весело воскликнул Хмуров. — Я смело могу вам назваться и даже показать вам в удостоверение моей личности мой вид на жительство. Кроме того, конечно, я напишу вам расписку.

— А не дорого будет?

— Дешевле я, по моим личным соображениям, взять не могу.

— Что ж делать? Пишите расписку. Вот бумага, а вот и перо. Потому только покупаю, — добавил он, — что у меня вчера именно на такую цену спрашивали бриллиантовое колье.

Быстро набросал расписку о продаже Иван Александрович, но гораздо того дольше прочитывал ее скупщик. Потом он положил ее в сторону и снова стал разглядывать камень за камнем, приближая ожерелье чуть не к самым очкам своим. Наконец он проговорил, как бы про себя:

— Тут я немного наживу.

Но все ж таки он потащил покупку к одному из несгораемых шкафов, спрятал там, потом направился к другому и долго в нем рылся. Хмурову ясно был слышен шелест кредиток, и в конце концов он дождался своих денег.

Провожая его, скупщик все-таки любезно предложил:

— Коли случай будет, заезжайте. И продать, и купить, и поменять — все можем.

— Непременно, до свиданья.

Хмуров был доволен своей операцией, но все-таки решился и с деньгами сколь возможно скромнее проводить время.

В утешение себе он говорил: "Остается мне только предположить, что я в пути, на море, допустим, и мне действительно некуда деваться. Что бы я делал? Читал, знакомился бы с другими пассажирами. Прекрасно. В меблированных комнатах нет пассажиров, но зато есть постояльцы и должны быть даже постоялицы. Скучающие постоялицы! Что может быть лучше. Мы доставим, друг другу взаимно, хоть какое-либо развлечение, а пока что не мешает все-таки в книжный магазин заехать и приобрести на всякий случай что-нибудь легонькое, пикантное, французское. Французы в этом отношении свою литературу до удивительных откровенностей довели".

Так рассуждал Иван Александрович, вообще не умевший смотреть на жизнь иначе как с развлекательной стороны.

Но в немудреных и небогатых номерах, где он остановился, ничего и в этот вечер интересного или занимательного не представилось, и Хмуров должен был ограничиться чтением. По временам он отрывался от книги и мысленно заглядывал вперед, жаждая веселья и жизненных утех. Будущее продолжало вырисовываться в воображении его все в более ярких и радужных красках. Настоящее томило своим принудительным выжиданием, своим обязательным высиживанием, словно под арестом. Одни только сутки прошли с приезда в Москву, а скука уже мучила этого раба праздной жизни и вечно праздной мысли.

На другой день он едва дождался назначенного времени, чтобы выслушать ответ присяжного поверенного Свербеева. Тем не менее входил он к нему в условленный заранее час с сияющей улыбкой на устах, вполне уверенный в успехе.

— Что скажете хорошенького, Петр Косьмич? — спросил он, свободно усаживаясь в предложенное кресло.

Но господин Свербеев не улыбался в ответ, а несколько опечаленным голосом сказал:

— Наши вчерашние предположения с вами не оправдались.

Хмуров, не в силах удержать охватившего его сразу сильного волнения, побледнел.