Шрифт:
— И теперь, — спросил Свербеев, уже по навыку к беседам с клиентами, — этот господин умер?
— Да, и теперь, всего через два месяца по совершении страхования, мой друг, Илья Максимович Пузырев, умер.
— Полис перешел к вам?
— Полис с бланковой надписью перешел ко мне, — ответил Хмуров, — и я, стало быть, являюсь его владельцем или, так сказать, правопреемником умершего.
— А общество ставит затруднения в выдаче застрахованной суммы? — спросил адвокат.
— О нет! Я этого сказать еще не могу, тем более что я сейчас только подал заявление о смерти Пузырева.
— В таком случае что вам от меня, собственно, угодно?
— Вот это-то и позвольте мне выразить, — с некоторым нетерпением за то, что господин Свербеев все желал говорить за него, ответил Хмуров.
— Пожалуйста!
— Кроме бланковой надписи, мое право на получение из общества "Унбзн" страховой суммы за умершего Пузырева подтверждается целым рядом писем покойного. Не только он упоминает об этом, но подробно довольно трактует и о том назначении, которое ему было бы желательно, чтобы я дал его деньгам после его смерти. Письма эти все при мне, и если мы с вами сойдемся, то есть столкуемся насчет всего остального, я попрошу вас их внимательно прочитать.
— Чем был болен умерший? — спросил так же, как и секретарь, господин Свербеев.
— Насколько я понимаю, — ответил Иван Александрович, — скоротечною чахоткою; впрочем, я сейчас представил в общество медицинское свидетельство о смерти.
— У вас есть копия?
— Нет, нету, я не знал, что может понадобиться.
— Жаль.
— Мне кажется, это особенной роли не играет, тем более что я списал себе фамилию выдавшего свидетельство врача.
— Прекрасно-с. Итак, вы сейчас говорили?..
— Конечно, с первого момента страховое общество как бы несколько поражено этой неожиданной для его московских представителей кончиною. Но ведь и я был ею поражен, так как, по моему мнению, Пузырев выехал два месяца тому назад из Москвы совсем здоровым. Таким, по крайней мере, казался он на вид. Только я знал, да и письма его опять-таки это подтверждают, какую глубокую сердечную рану этот человек уносил с собою. Вот эта рана его и сразила, видно. Как бы там ни было, однако я не знаю, какие там могут потребоваться формальности, и пришел просить вас взять на себя труд получить с них эти деньги. Мои условия будут следующие: если в течение одной недели от сегодняшнего числа мы получим полностью всю сумму без затруднений, без судебных препирательств, то я предлагаю вам тысячу рублей; в противном случае условия наши будут иные.
— Я согласен, — сказал присяжный поверенный, — и я даже полагаю, что до иных условий у нас дело не дойдет, ибо не такое это общество, чтобы до суда доходить. Им, напротив, быстрая уплата страховой суммы делает колоссальную рекламу, а всякое судебное разбирательство вызывает недоверие к ним, все будут бояться к ним идти, как бы потом судиться не пришлось. Ваше же дело совершенно чистое. Потрудитесь съездить написать доверенность на мое имя с обозначением всего требуемого — мне, я вижу, вас учить не приходится, — а условьице мы с вами и домашнее набросаем насчет моей тысячи рублей.
— Прекрасно.
Хмуров уже встал, собираясь уходить, как господин Свербеев остановил его вопросом:
— А сами вы чем изволите заниматься? Знаете ли, могут все-таки поинтересоваться в обществе.
Хмуров вспомнил остроумный ответ Пузырева на тот же вопрос и, не моргнув глазом, сказал:
— Науками.
Опытный Свербеев взглянул на него испытующе и потом вдруг улыбнулся, но далее говорить об этом не стал. Он сам проводил его до передней и на прощанье только повторил:
— Привозите же доверенность сегодня и, кстати, все письма умершего оставьте у меня: я на досуге их прочитаю.
XXXII
БЫСТРЫМ ХОДОМ
Хмурову предстояли еще и другие хлопоты. Ему надо было заложить или продать ожерелье, купленное в Варшаве у Сарры на вексель.
Но сперва он направился к нотариусу и у него написал требуемую доверенность на имя присяжного поверенного Петра Косьмича Свербеева, свез ее по назначению, подписал там составленный договор и тогда уже направился по кассам ссуд и частным обществам для заклада движимостей с целью посмотреть, где больше дадут?
В одном учреждении ему предложили тысячу двести рублей, но он не согласился, требуя непременно полторы тысячи; в других во всех давали и того меньше, уверяя, будто бы теперь вообще бриллианты подешевели, а эти желтоваты и не совсем чистой воды.
Раздраженный, он уже готовился вернуться в ту первую кассу, где ему была предложена наибольшая сумма, но дорогою его взор поразила вывеска, которую он ранее не замечал.
Тотчас же остановил он извозчика и вошел по указанию надписей по лестнице во второй этаж.