— Но позвольте, — взмолился Пузырев. — Это может продлиться Бог весть сколько времени!

— В любом случае не более двух недель, — ответил господин Шельцер.

— А пока я связан по рукам и ногам? Я никуда из Москвы двинуться не могу?

— Напротив, вы свободны как ветер. Мы выдадим вам так называемое временное свидетельство, столь же действительное в случае какого-либо несчастия, как и самый полис.

— Я, стало быть, могу ехать в Крым? — спросил Пузырев.

— Куда вам заблагорассудится и куда только прикажете, туда мы вам и вышлем полис.

— Это прекрасно. Но вот еще вопрос: вы как-то говорили мне, что именная передаточная надпись на полисе может вызвать осложнения при получении страховой суммы в случае смерти застраховавшегося.

— То есть затруднения эти зависят не от нас, то есть не от общества «Урбэн», — пояснил инспектор, — а от тех формальностей, которые требуются подлежащими властями при засвидетельствовании этого получения.

— То есть какие же формальности именно нужны?

— Бывали случаи, что требовалось, например, утверждение в правах наследства.

— А как же лучше сделать?

— Лучше всего, Илья Максимович, и уж, конечно, совершенно бесспорным является полис с бланковою надписью застраховавшегося. Этой надписи совершенно достаточно, чтобы застрахованная сумма была выдана предъявителю полиса.

— Стало быть, на этом и порешим. Позвольте вам внести деньги за полугодие и получить это так называемое временное свидетельство.

Между тем в конторе все было кончено, заготовлено и Пузыреву оставалось только уплатить деньги да получить свое временное свидетельство.

Его поздравили с окончанием дела, и он уехал, во всяком случае еще более довольный, нежели те, с кем он простился.

Теперь ему уже незачем было оставаться в Москве. Подлинный полис ему перешлют, куда он укажет. С радостной вестью отправился он к своему больному.

Григорий Павлович Страстин в качестве больного такого рода недугом, при котором человек до последней минуты все еще живет надеждою и самообманом, ждал с нетерпением, когда наконец Пузырев объявит ему радостную весть об отъезде в Крым.

В последние же дни, вероятно благодаря уверенности в скором переселении на юг, Григорий Павлович чувствовал себя значительно лучше.

По крайней мере, он ободрился и повеселел, а теперь, при входе к нему Пузырева, глаза его искрились ярче, хотя и пылали, по мнению опытного наблюдателя, болезненным блеском.

— Ну что, Илья Максимович? — спросил он с плохо скрываемым любопытством. — Как ваши дела?

Он дышал тяжело, прерывисто. Но Пузырев с умыслом заметил ему, прежде чем ответить на вопрос:

— Вы сегодня, чтобы только не сглазить, слава Богу, выглядите молодцом. Видно, ночь поспокойнее провели?

— Да, я спал после ваших порошков, — ответил больной. — Хорошие порошки, успокоительные. Где вы их добыли?

— Знакомый доктор прописал. Ну, батенька Григорий Павлович, радуйтесь теперь. Все дела мои кончены, деньги на нашу дорогу мною получены, и завтра же мы с вами двинемся по Курской дороге.

— Илья Максимович! Да неужели? Боже, какое облегчение! Благодарю, благодарю вас!

— Не меня надо благодарить, — скромно ответил Пузырев, — а другого…

— Конечно, вы правы, но все-таки все сделано вами. Богач-благотворитель обо мне и не знал бы ничего без вашего участия. Итак, завтра мы отправляемся!

— Да, в три часа дня, с почтовым поездом. Он идет несколько дольше скорого, но вам и не совсем здорова была бы чересчур быстрая езда.

— Конечно, конечно.

Больной заволновался и, вставая с кресла, в котором проводил эти последние дни, как надежды вновь придали ему хоть немного силы, сказал:

— Надо укладываться.

— И не думайте! Все сделаю я сам. Вам совершенно лишне себя утомлять.

— Какой вы добрый! Брат родной не мог бы выказать более заботы, нежели вы. Чем и когда отслужу я вам это?

В последних словах Страстина вдруг зазвучало сомнение. Пузырев поспешил успокоить его.

— Полноте, пожалуйста! Случай приведет — и отблагодарите, да еще как.

Сам же он думал в это время про себя не без иронии: «Знал бы ты только, какую я от тебя благодарность жду, так сомнение скоро бы тебя оставило. Да к чему только тревожить тебя? Живи хоть последние недели, отсчитанные тебе здоровьем и судьбою, в покое и холе, бедняга!»