Таким образом, Степан Федорович, ничего не подозревая, знал только факт внезапного отъезда Хмурова и объявления Мирковой о предстоящем ее браке с ним.

— Тут что-то странное во всей этой истории, — сказал он и стал расспрашивать Огрызкова, особенно интересуясь подробностями его беседы с Иваном Александровичем.

— Эх, — заметил ему в конце концов тот, — тебе бы судебным следователем быть, право!

Но Савелов ему ничего на это не ответил, а, встревоженный более, нежели когда-либо, поехал к своему приятелю полковнику.

— А я к тебе собирался, — встретил его тот у себя.

Когда они уселись, Савелов рассказал ему все, что сейчас слышал от Огрызкова, и прибавил:

— Хоть убей меня, а я чую тут какую-нибудь подлость. Этот гусь неспроста уехал, именно в такой момент, когда присутствие его при Зинаиде Николаевне, казалось бы, становилось наиболее необходимым.

— А я кое-какие сведеньица, со своей стороны, тоже получил.

— Что ты говоришь?

— Очень просто, — с невозмутимым хладнокровием ответил полковник. — Говорю, что сам вот сейчас собирался к тебе ехать. К обеду тебя поджидал…

— Никак не мог. Заговорился с Огрызковым. Все его расспрашивал. Ведь, оказывается, Хмуров его к Зинаиде Николаевне посылал. Никак я приехать к тебе раньше не мог.

— А напрасно. Нет, в самом деле! Была каша гречневая, какую ты любишь, рассыпчатая; борщ, а потом на жаркое телячьи котлеты отбивные…

Не это интересовало Савелова. Он спросил:

— А какие известия ты получил? Не томи, пожалуйста.

— Зачем томить, да и волноваться опять-таки дело вредное, — вразумительно пояснил он. — Вот давай чайку попьем, и я тебе все по порядку расскажу.

Но Савелов выходил из себя. Он встал с широкой оттоманки и, подойдя к письменному столу, за которым сидел полковник, сказал ему:

— Твоя флегма хоть кого из терпения выведет! Ведь ты отлично знаешь, что каждый вопрос, касающийся этого человека, для меня чрезвычайно важен. Ты слышишь, что он куда-то поспешно бежал из Москвы, даже и не простившись лично с женщиною, готовою ему доверить и все свое состояние, и всю свою жизнь! А, ты улыбаешься…

— Я улыбаюсь твоей поспешности, — сказал полковник. — Садись и слушай, если тебе чаю еще не хочется.

Савелов сел, но полковник не сразу еще приступил к делу. Он поправил свечи на письменном столе, закурил папиросу, два раза затянулся полною грудью и, наконец, глядя прямо на приятеля, сказал:

— Хмуров действительно оказывается бродягой, да еще высшей руки.

— Но факты, факты!

— Есть и факты.

— Например? Что же именно?

— Для начала хотя бы то, что он давно женат законнейшим образом…

Савелов так и привскочил на оттоманке, так сильно поразило его это известие.

Полковник как ни в чем не бывало продолжал со свойственным ему хладнокровием:

— Жену его зовут Ольгой Аркадьевной, она еще молодая женщина, всего двадцати шести лет, дворянка, дочь помещика в Тамбовской губернии, имеет капиталец, но он, то есть сам Хмуров, никогда в Тамбовской губернии имением никаким не владел. Три года, как разошелся с женою; ходят какие-то смутные слухи, будто бы он даже пытался ее отравить, но доказать этого нельзя. Сейчас живет она в Тамбове.

— Да ведь это прямой каторжник! — воскликнул Савелов, до глубины души возмущенный.

— Чего говорить! Хуже бродяги! — согласился и полковник.

— Нельзя терять ни минуты времени! — решил Степан Федорович.

— Что ж ты хочешь делать? — спросил его полковник.

— Как что? Понятно, предупредить прежде всего Зинаиду Николаевну.

— А удобно ли это будет?

— В таком случае, когда человеку угрожают обманом, преступлением, — воскликнул Савелов, — я полагаю, нечего думать об удобствах, в какой именно форме ее предупредить, а надо действовать, надо торопиться ее спасти.

— Прекрасно, — все так же невозмутимо сказал полковник. — Ты, стало быть, пойдешь к Зинаиде Николаевне и прямо ей так и выложишь все, что от меня сейчас слышал?

— Конечно…

— А я полагаю, что это будет несколько преждевременно, — воспротивился полковник.

— Но почему же?

— Женщина, друг мой, прежде всего действует под влиянием своих чувств…

— Допускаю, — перебил речь своего разумного друга Савелов, — но когда женщине честно и открыто говорят, что она на краю пропасти, когда перед нею срывают смелою рукою маску, в которой нагло щеголял негодяй, тогда — уж извини меня — никаким любовным чувствам не может быть места, и на смену им являются ненависть, презрение, даже жажда мщения.