— Здравствуйте, Сергей Сергеевич. Прошу вас садиться.

Он сел.

Чувствуя ли или по добродушию своему догадываясь только, смотря на это красивое и теперь взволнованное лицо, какую муку бедная женщина должна была испытать, Огрызков тотчас же, не медля и без лишних фраз, приступил к делу.

— Иван Александрович внезапно вызван из Москвы телеграммою, по случаю болезни его дядюшки…

Миркова побледнела.

Сергей Сергеевич, тотчас подметив это, счел долгом прибавить:

— Он так перепуган содержанием депеши, что я же должен был его успокоить. Но ему пришлось выехать немедленно, тем более что в час сорок минут отходил курьерский поезд…

— И он не мог сам ко мне заехать на минуту? — спросила она с укором.

— В такой поспешности, страшно взволнованный, — попробовал было оправдать его Огрызков.

— Так как же к вам, Сергей Сергеевич, он успел? Он догадался и солгал:

— Не он ко мне ездил, а я был у него в минуту получения депеши. Он даже хотел к вам, но тогда уж не попал бы на курьерский поезд…

В глубокой скорби поникла она головой, но почему-то все это казалось ей игрою, шуткою, если не обманом. Она спросила:

— Где же это больной дядя? Никогда ранее он мне ни о каком дяде не упоминал…

— Его дядя в Варшаве…

— В Варшаве? — переспросила она. — Так он уехал в Варшаву… Да только проехать туда и обратно нужно четверо суток.

— Самое большое через неделю он будет обратно, — попробовал Огрызков утешить ее добрым, мягким тоном.

— Через неделю! — повторила она с такою грустью, что ему стало ее неимоверно жаль.

Он позволил себе придвинуться к ней несколько ближе и, понизив голос, вкрадчиво, но ласково, как говорят с малыми детьми, которых хочется успокоить, сказал ей:

— Ради Бога, Зинаида Николаевна, не тревожьтесь и не огорчайтесь даже. Неделя быстро промчится…

— Где быстро? — перебила она его. — В ожидании…

— Вы каждый день, еще сегодня же ночью с пути, будете получать от него известия, сперва телеграммы, потом письма…

— Письма?! — воскликнула она почти с негодованием. — Да разве вы не знаете, сколько времени нужно, чтобы ко мне дошло оттуда его первое письмо?

— А может быть, он и сам, приехав на место, убедится, что можно обойтись без него, и сейчас же вернется. Разве ему-то легко было отсюда уезжать? Прочтите, вот что он вам пишет.

— Давайте, давайте скорее!

Нервною рукою разорвала она конверт и развернула кругом исписанный лист почтовой бумаги. Оттуда выскользнули две сторублевые. Ничего не понимая, она только успела проговорить:

— Это что такое?

Огрызков попробовал было ей пояснить, но она не слушала, а жадно читала, и глаза ее наполнились слезами.

Он смотрел, как одна из них, переполнив веки, сорвалась жемчужинкою и скатилась по щеке… Но она продолжала читать и прочла все до конца. Тогда только поднесла она платок к глазам и сказала:

— Зачем это все?

Огрызков не совсем ясно понял, в чем дело и о чем она говорила. Из вежливости он счел долгом сказать:

— Мне и его-то было ужасно жалко. Уехать в такую минуту, оторваться от всего сердцу дорогого…

— Да зачем, зачем все в жизни так устроено, — повторила она более ясно и определенно свою мысль, — что едва человек приближается к счастью, к радости, оно с насмешливою улыбкою отходит от него?

— Не жалуйтесь, Зинаида Николаевна, из-за нескольких дней грусти и ожидания на судьбу и на недостаток счастия! — сказал в ответ на это Огрызков. — Вы скорее избалованы жизнью, нежели обижены ею.

— Я-то избалована?

— Простите великодушно, — продолжал он, — но я и сам-то себя считаю в некотором роде избранником фортуны, а про вас и говорить нечего. Вы прямо любимица ее.

— Легко судить со стороны!

— Помилуйте! — настаивал он вполне убежденно. — Вы молоды, красивы, свободны, богаты… Стоит вам пожелать — и десять, двадцать достойнейших людей Москвы будут искать вашей руки…

— Достойнейших! — повторила она почти с горечью. — В чем же это достоинство? Не в том ли, что у них такое же, как и у меня самой, состояние или еще того больше? Не в том ли, что они обороты колоссальные ведут и погружены в дела, которых я не понимаю и которыми я никогда интересоваться не буду?